Attribution logo
Видео

Что Лукашенко хочет сделать с армией?

О планах Лукашенко на армию, военной доктрине Беларуси и влиянии прилетов по дата-центрам «Яндекса» на страну.

Текст был расшифрован автоматически.

Татьяна Фельгенгауэр. Всем привет, здравствуйте! Вы на канале Carnegie PolitikaБерлинского центра Карнеги по изучению России и Евразии. Меня зовут Таня Фельгенгауэр, и я рада приветствовать здесь приглашенного научного сотрудника Берлинского центра Карнеги Артема Шрайбмана. Артем, здравствуйте! 

Артем Шрайбман. Добрый день! 

Фельгенгауэр. Я бы хотела начать с перестановок. Дело в том, что мы с вами регулярно встречаемся и обсуждаем, по каким же признакам можно понимать, что меняется или не меняется в линии Лукашенко. И мы, конечно, не советологи, которые рассматривают, кто как стоит на мавзолее, но вот история с перестановками, она как будто бы может что-то нам сказать.

Если Александр Лукашенко делает перестановки в, ну так скажем, силовом блоке и меняет руководство сил специальных операций и оперативных командований в Вооруженных силах Беларуси, говорит ли это о чем-то серьезном или не стоит перегружать эти новости? 

Шрайбман. Политически не стоит, потому что вот прямо сейчас, та последняя ротация, о которой вы говорите, там нет какого-то явного принципиальной смены профиля людей, которых он поменял на других людей. То есть нет такого, что происходят какие-то чистки или идеологические чистки или людей с принципиально другим бэкграундом приводят на руководящие посты в Вооруженных силах. При этом здесь я бы не искал большого политического смысла. Рутинная ротация, в Беларуси это происходит постоянно, в силовом блоке и не в силовом блоке.

Возможно, эта волна перестановок вызвана тем, что чуть раньше поменяли главу генштаба и бывшего главу генштаба Павла Муравейко отправили, ну, на нетипичное перемещение по горизонтали, скажем так, сделали его замглавы администрации президента. Такое вот в Беларуси такого в практике уже не было очень давно, а последние десятилетия так точно, чтобы человек из армии напрямую пришел и стал замглавы администрации.

Вот, и я думаю, что вот это могло повлечь с собой такую цепочку перестановок, когда освободившееся место заполняется кем-то, потом уже раз мы начали рокировки в военном блоке, давайте уже под эту волну подведем и те, которые давно появились и нужно было уже произвести. Например, по возрасту кого-то убирают в запас и так далее.

Фельгенгауэр. Давайте тогда чуть подробнее расскажем про вот это горизонтальное нестандартное перемещение. Есть понимание, почему так? 

Шрайбман. Однозначного нет. Лукашенко очень так расплывчато сказал, что ему нужна альтернативная точка зрения военных внутри администрации своей. До сих пор такого вот зама не было. Были замы по экономике, замы по кадровой юридической работе, замы по идеологии. Но никогда не было вот такого зама по каким-то военным вопросам безопасности. 

И однозначно сказать, что это может быть сложно, мы, наверное, увидим это по каким-то дальнейшим действиям Павла Муравейко. Он такой довольно громкий военный. Не типично громкий, он отмечался разными заявлениями последние годы, такими даже по белорусским меркам слишком пророссийскими, слишком антизападными угрозами соседям вооруженными и так далее, и так далее.

То есть там человек, который бы нашел себе место на российских пропагандистских ток-шоу, и вот он теперь его переместили в гражданскую бюрократию, поближе, так сказать, к делу. И многие в этом искали какой-то российский след, я не склонен так думать, потому что, с другой стороны, его-то убрали из довольно важной позиции главы генштаба, поэтому нельзя сказать, что российское лобби тут как-то выросло в белорусском государственном аппарате.

Но я думаю, это стоит объяснять тем, что происходит такая регулярная рекалибровка внутри силового блока влияния разных силовых служб. То есть последние годы, наверное, примерно с 22–23, когда уже были окончательно подавлены, зачищены и, можно сказать, забыты в каком-то степени уличные протесты в Беларуси. Когда на первых позициях стояло несколько лет МВД, которое их подавляло активно.

Затем на первое место вышло КГБ и до сих пор, я думаю, сохраняет свое первенство как структура, которая мало того, что курирует внутреннюю политику во многом, определяет какие-то приоритеты репрессий и активно генерирует новые новостные поводы в этом смысле, начиная новые громкие дела, шпионские, не только шпионские, но и все более активно занимается внешней политикой.

По линии КГБ происходит коммуникация с Америкой, с Украиной, с Польшей, то есть со всеми основными, скажем так, сложными для Минска партнерами, но важными собеседниками происходит коммуникация, в том числе по линии спецслужб. И это уникальная такая ситуация. Так вот, кажется, что с начала этого года, с весны этого года Лукашенко решил несколько влияния КГБ преуменьшить, притушить за счет возвышения некого влияния военных.

Это такой очень, я не могу сказать, что это какой-то такой всепоглощающий тренд. Мы видели две новости в этом направлении. Первая, что главе, вернее, госсекретарю Совбеза Беларуси Александру Вольфовичу еще летом дали больше полномочий, в июле, по-моему, ему дали дополнительные полномочия по курированию всего силового блока.

И было особо подчеркнуто, что плюс КГБ тоже вы будете курировать, надзирать. То есть теперь вы будете напрямую президентским куратором силовых структур, было ему сказано, по сути. А вот сейчас Муравейко, это бывший глава Генштаба, он человек, который всегда тесно шел в связке с этим Вольфовичем, которого я упомянул, одним из высших силовиков Беларуси.

Так вот теперь его перемещают в администрацию президента. То есть как будто бы еще дополнительно увеличивая влияние и Вольфовича, и, соответственно, выходцев из армии и военных структур, что можно рассматривать, соответственно, как некое уравновешивание влияния военных с влиянием спецслужбистов. Все это достаточно условно в Беларуси. Нельзя говорить, что у нас есть какие-то сформированные принципиальные враждующие блоки.

Просто для Лукашенко важно, чтобы никакая структура не чувствовала себя доминирующей. Состояние вечного баланса, оно важно, чтобы никакой вдруг отдельный генерал не посчитал себя слишком уж влиятельным. 

Фельгенгауэр. Ну вот отчасти предвосхитили вы мой вопрос, потому что как будто бы хочется немного контекста про состояние, положение, статус белорусской армии. Потому что, извините, что я вновь сравниваю с Россией, но для меня это самый простой способ провести какие-то аналогии. 

Российская армия, она как будто бы такая, ну нету там людей, которые могут сказать, что вот там есть какая-то субъектность, какое-то имя даже запоминающимся. Там какие-то коррупционные скандалы, да, с Шойгу мы знаем, что произошло, а там генерал Попов, единственный, более-менее известный, сидит в тюрьме.

Вот, поэтому армия, она ассоциируется с какими-то абсолютно неадекватными заявлениями Герасимова и вот скорее что-то пародийное, да, хотя, конечно, на деле это большая машина по убийству. Хоть и не сказать, что суперпрофессиональная, но достаточно разрушительная. Как в Беларуси можно описать статус-кво армии?

Шрайбман. Похожим образом, но еще с меньшим финансированием. То есть, важно понимать, что российская армия по сравнению с белорусской всегда обеспечивалась лучше, а во время войны это просто, понятное дело, что это такой ручей из неограниченного практически ничем финансирования, что за собой, разумеется, введет кучу коррупционных интересов. И, соответственно, я думаю, что какой-то выросший лоббистский ресурс, тем не менее, да, по сравнению с довоенными временами.

В Беларуси ничего из этого не произошло и, я думаю, вот только сейчас постепенно Лукашенко стал, ну, хотя бы наверху уделять больше внимания выходцам из армии. Может быть, это может привести к повышению статуса и всей военизированной структуры как таковой, да. Здесь, конечно же, за последние годы, как и в России, происходила милитаризация, может быть, не такими темпами, а милитаризация общества.

И поэтому определенный рост затрат, по крайней мере, на оборону, затрат на армию был, особенно первые годы масштабной войны. Лукашенко увеличил там военный бюджет на 30–40% в год, что достаточно жирно по белорусским меркам. Сейчас эти темпы немножко упали, но, тем не менее, политически статус армии, статус выходцев из армии, статус военных, высших, он до последнего времени оставался.

И все еще остается, честно говоря, вторичным по сравнению с другими группами силового истеблишмента. В первую очередь, спецслужбистами, но также и такими другими особыми... В Беларуси есть несколько таких спецслужб, которые обычно в тени находятся, на которые никто не следит за ними как за важными какими-то производителями новостей, репрессий, инфоповодов и так далее, но они достаточно весомы.

Есть служба безопасности Лукашенко, есть такая особая структура, называется ОАЦ, оперативно-аналитический центр, еще одна спецслужба, которая, снова-таки, по слухам, близка старшему сыну Лукашенко. Вот, и в этом всем... Еще есть, разумеется, КГБ, такой, естественно, большой организм. Есть достаточно влиятельное МВД, есть в вопросах особенно репрессивные политики, все больше набирающая вес в последние годы Генпрокуратура. 

И на этом всем, в этом всем каком-то таком веере разных групп и служб армия действительно терялась. И, по сути, ее, в отличие от России, она даже не ведет активной войны, ну, слава богу. И поэтому не совсем было понятно, в чем, с точки зрения режимной стабильности, самое важное, что есть для авторитарного режима, в чем конкретно какое-то уникальное предложение белорусской армии. Поэтому она всегда и финансировалась, и уделялось ей внимание по остаточному принципу.

В 20-м году Лукашенко довольно быстро понял, что это уязвимость, в том смысле, что если армию не замазать в подавлении репрессий, она может стать какой-то основой для раскола элиты. Потому что, естественно, генералы, у которых руки уже в крови, они более лояльны режиму, да, и менее склонны к каким-то демаршам. Поэтому армию начали привлекать в том или ином виде отдельное подразделение или руководство армии тоже к разным репрессивным активностям. 

Разгонами митингов, охране разных объектов от митингующих, то есть тоже активно вовлекать в это дело. Но тем не менее, ну и везде прошли, конечно же, чистки во всех силовых, в том числе службах тоже. Но это все не привело к какому-то значимому изменению. Поэтому в Беларуси во многом армия занимает те же позиции, что она занимала в Советском Союзе. Полное лишение политической субъектности. 

Посмотрим, куда нас выведет тот тренд, с которого мы начали, и будет ли этот тренд. Высокопоставленные генералы занимают уже, получают все больше новых полномочий. Будет ли это происходить дальше, или это просто такая тактическая игра по некому осаживанию КГБ. Если так будет, это интересно, потому что эти люди не привыкли к субъектности, они достаточно неопытные в таких бюрократических подковерных играх. В целом очень осторожные.

Редко они были публичными, белорусские генералы, я имею в виду из армии. Муравейко, наверное, один из немногих исключений. Человека такого с явной активной антизападной пророссийской позиции. Поэтому увидим, но до сих пор это была самая тихая, несмотря на свой тоже внушительный размер, по сравнению с другими службами, самая тихая силовая структура.

Фельгенгауэр. И давайте еще, наверное, добавим контекст, что называется, с другой стороны. Вот это должность замглавы администрации президента. Какой аппаратный вес? Насколько это важно? Потому что, опять же, сравниваю с аналогичной позицией, но в Российской Федерации это вообще крутая должность. И в этом смысле вот это отсутствие опыта в аппаратной борьбе, насколько это важно, не важно, к чему может привести?

Шрайбман. Как и в любом персоналистском авторитарном режиме, администрация главы государства — это почти всегда такая центральная нервная система всего режима. И поэтому даже само присутствие там, независимо от того, какие у тебя по закону полномочия, оно важно. Потому что ты формируешь повестку дня для лидера, ты влияешь на кадровую политику страны напрямую, то есть ты имеешь слово в том, какие ключевые назначения будут или не будут проведены. 

Вряд ли в это, конечно же, но ты, по крайней мере, можешь каких-то своих людей предлагать, продвигать. Ты получаешь контрольные полномочия, в случае Муравейко очевидная надзорные полномочия, за другими силовиками. Что тоже, это очень, это, наверное, самое деликатное, что может существовать человек, которому поручено следить за остальными силовыми службами. Это довольно такое влиятельное, потенциально влиятельное место с точки зрения возможности кого-то топить, кого-то возвышать. 

Поэтому я не знаю, как воспользуется этими возможностями Муравейко, но все-таки он замполит, такой типичный, можно сказать, советский, пусть и активный замполит. И поэтому неясно, там, есть ли у него, словно говоря, этот политический стержень, да, желание стать активным каким-то интриганом закулисным. Этого всего пока не понимаем о этом человеке, но возможности в целом есть.

Они, снова-таки, не какие-то абсолютные в том смысле, что администрация это все-таки приводной ремень. Это не орган, формирующий политику, это орган, который ее обслуживает, но таким образом, что может какие-то важные бумаги на стол Лукашенко класть или не класть. Но в этом смысле все-таки центр принятия решений, он-то персоналистский в Беларуси. Важно не преувеличивать любые органы.

Особенно, когда речь идет о том, что он там один из заместителей, другие заместители. Абсолютно другой бэкграунд и понятно, что это не значит, что теперь администрация президента, это какой-то филиал Минобороны. Но в целом это дает явно больше политических возможностей, чем у главы Генштаба, которого работа, по сути, проводить учения и все. Да, и призывы срочников. 

Тут, конечно же, у тебя более широкий вообще спектр связей сразу же, более широкое портфолио, потому что ему хотят, насколько стало понятно, добавить не только кураторство силовой системы, но и контроль над тем, что называется стратегическими проектами. Мне кажется, это аналог национальных проектов в России.

Ему хотят дать работу с обращениями граждан, в том числе, соответственно, курирование соцсетей, TikTok, Threads, набравших популярность в соцсетях в Беларуси. То есть он будет еще отвечать за неприем обратной связи. Это довольно такое интересное портфолио, разнообразное, которое при должном креативе может дать ему возможности построить какую-то действительно более влиятельную карьеру, чем до сих пор. 

Фельгенгауэр. А я хочу уточнить, позиция человека, который отвечает за обращение граждан, это какой-то эвфемизм? Что скрывается за этим? 

Шрайбман. Нет, белорусский режим всегда вот этой теме, обращением граждан, как такой левопопулистский режим, можно сказать, он всегда уделял огромное значение вот этим механизмам обратной связи. Вообще в Беларуси закон об обращении граждан традиционно был написан так, что он ставил чиновников часто в очень некомфортное положение, в том смысле, что они обязаны отвечать, обязаны реагировать на все обращения. Многие люди этим пользуются активно. 

Создался там класс небольшой профессиональных жалобщиков, на которых чиновники постоянно жалуются сами, но они не могут с ними ничего делать, потому что закон их обязывает. И в этом смысле аккумулирование сетевой разных обращений граждан — это важное направление госработы. И всегда был зам в администрации, который за это отвечал. Вот за некое такое обобщение потоков обращений граждан. 

И поскольку все понимают, что в Беларуси система персоналистская, появилась такая традиция, можно сказать, политическая традиция — жалобы и обращения на самые маленькие какие-то неурядицы бытовые у тебя на районе сразу же писать в администрацию президента.

Поэтому этот орган, я не могу сказать, что в этом смысле это абсолютно пустые полномочия. Это позволяет держать руку на пульсе общественных настроений. Люди понимают, что прямо сейчас самая острая социальная проблема, в том числе по потокам этих жалоб. Обобщая эти жалобы и кладя их на стол Лукашенко, ты можешь соответственно влиять на его какие-то решения. Это иногда доходит до комичного. 

Лукашенко многократно обещал, что у него есть такая расхожая фраза, что первый ребенок ваш, второй наполовину ваш и мой, а третий ребенок мой. Это речь о том, что он обеспечит семью, которая родила там трех детей на всем необходимом, включая жилье. И вот недавно там одна белорусская мама многодетная после третьего ребенка обратилась к Лукашенко, что дайте мне квартиру, вы же обещали.

Из этого сделали огромный пропагандистский такой сюжет, что Лукашенко лично там ей дал квартиру. Она говорит: «Вот словила меня на слове, правильно, молодец, так сделала. Я уже провел 100 раз, что я сказала, но все равно, дадим ей квартиру». Вот. Это, конечно, такой один анекдот, понятное дело, но это дает Лукашенко возможность проявлять самую любимую в своем амплуа — одаривателя народа благами.

И теперь Муравейко, генерал армии, будет заниматься сбором таких вот, так сказать, обращений, петиций к царю. И в этом смысле это довольно важная должность, потому что ты можешь помогать Лукашенко сиять. Это в подобных режимах ценится. Поэтому это возвращает нас к тому, что это не пустая должность, и точно уже не понижение для него. 

Фельгенгауэр. Ой, это ужасно интересно. Сразу, конечно, вспоминаются всякие венесуэльские разговоры, там типа с президентом по пять часов на телефоне. 

Шрайбман. Это родственные режимы, это то, что, наверное, отличает немного белорусский режим от российского. Белорусский режим изначально строился вот на этой прямой связке с народом против бюрократии. Это классический левопопулизм, Лукашенко, не все его еще какие-то рудименты, он от него отказался, да.

То есть, он уже, условно говоря, не так часто выходит в народ, да, в не цензурируемый народ. Понятно, что чаще это собирают специально обученных людей, но вот эти вопросы обращения граждан, они все еще актуальны. И когда это переходит в какую-то черту, например, вот TikTok стал местом, где белорусы все более и более активно стали жаловаться на бездействие или, наоборот, действие чиновников, это даже вызывает обратную реакцию. 

Власть понимает, что это может стать точкой политизации, и последние, там, примерно полгода активно ведет противоположную информационную кампанию, пытаясь запугать людей, что если вы будете сильно жаловаться в соцсетях, если вы будете безосновательно критиковать, дезинформировать, то это повод для уголовных дел.

То есть, они как бы приветствуют жалобы с одной стороны, а с другой стороны пытаются этот процесс задержать под каким-то контролем, напоминать людям, что вы все еще в диктатуре живете. И в этом смысле назначение Муравейко можно рассматривать как часть этого тренда, что теперь вот генерал займется вашими жалобами, поэтому вы уж там поосторожнее жалуйтесь.

Фельгенгауэр. Это очень важная ремарка. Жалуйтесь, но жалуйтесь, пожалуйста, осторожно. Знаете: «Ты обратился ко мне, но ты обратился ко мне без уважения. Пожаловался, но недостаточно жалостлив». А в ряду вот этого левопопулистского тренда можно ли рассматривать историю с народным ополчением? Это вообще что? Это для чего? Для кого? Или это тоже некий образ, что мы сейчас, ух, всем народам?

Шрайбман. Я упомянул в прошлом вопросе милитаризацию как тренд, который захлестнул Беларусь 22 года. И у этого тренда есть два больших таких, две больших причины. Первая — показать России, что мы тут не спим, а активно защищаем тылы, и поэтому у нас есть своя миссия, не надо нас дергать на саму войну, мы тут вот создадим непробиваемый балкон. И вторая цель — это, конечно же, ну, собственно, действительно подготовить в случае чего вот этот вот достаточно заскорузлый такой советский госаппарат к возможной войне.

Потому что Беларусь находится возле воюющих стран, это не фантастический сценарий, что Беларусь будет в войну так или иначе втянута. Поэтому Лукашенко действительно озаботился вопросом того, что белорусская госмашина не готова к жизни в военных условиях. И с 22 года до сих пор по разным-разным областям идет вот эта вот милитаризация.

Это пронизывает образование, разумеется, то есть распространяются всякие там военно-патриотические кружки, воспитание в школах, курсы для допризывной подготовки девочек и мальчиков. Это пронизывает кадровую политику. Бывшие силовики назначаются на разные ключевые посты прежде нетипичных для силовиков областях, включая театры, не знаю, банки и так далее, и так далее.

И это же пронизывает вот, соответственно, сферу такой гражданской мобилизации, то есть вовлечение более широких слоев общества в потенциальную оборону. И вот здесь идея с ополчением появилась. С 22 года в Беларуси все чаще и чаще проходят всякие разные учения и призывы резервистов, запасников, людей, которые там когда-то отслужили в армии. Просто расширена сама не только частота этих учений, но и охват этих учений. 

Второй уровень создается так называемая территориальная оборона. Войска, которые должны быть мобилизованы местными властями в случае войны, чтобы создать такую распределенную систему обороны. И третий уровень, да, вот есть армия, территориальная оборона, и третий уровень с точки зрения горизонтального увеличения людей, это вот народное ополчение. 

Народное ополчение, если читать закон, по крайней мере, довольно такая вспомогательная вторичная структура. Это, по сути, местные дружинники, которых в случае войны или военного положения государство будет призывать на помощь силам охраны порядка. То есть пока люди с оружием, профессиональные военные силовики пойдут на войну в окопы, кто-то должен будет охранять какие-то стратегические объекты, не знаю, там, обеспечивать порядок на улицах, патрулировать и так далее.

Вот для этого нужно это народное ополчение. Разница только в том, что их в Беларуси тренируют желающих записаться в это ополчение военные с боевым оружием. Соответственно, местные военкоматы на это получают отдельные арсеналы оружия и должны отчитываться о том, сколько они отрядов этого ополчения создали.

Раньше это были такие экспериментальные кружки, можно сказать, и группы по стране. А сейчас вот новость, которую вы цитируете, это новость о том, что теперь их будут создаваться в каждом районе страны. То есть это в каждом даже не просто районе, а сельсовете. До тысячи собираются создать этих, можно сказать, военных кружков.

На самом деле это примерно то, о чем я говорю. Действительно, скорее военные кружки. То есть здесь не стоит как-то драматизировать заявление. По факту это заканчивается чаще всего отписками, что вот мы собрали какое-то количество людей с нашего сельсовета, которые, может быть, имеют опыт военной службы.

Вот они собрались, постреляли, записались в ополчение, разошлись по домам. По факту в большинстве случаев это представляет из себя формальную отписочную модель мобилизации, но как и положено в таком неосоветском режиме. А для Лукашенко это просто возможность пропагандистски показать, что у нас все общество готово к войне. В случае чего на всех уровнях армия будет разбита, народ встанет в тылу. 

И это, я думаю, что он рассматривает это как механизм некого сдерживания. Потому что вообще после 25, начала 26 года обострилась такая более стратегическая проблема того, что просыпалась философия обороны Беларуси. До сих пор она была в том, что Россия придет на помощь, защитит. И никто не покусится на нашу территорию, на нашу безопасность, потому что есть Россия. И ее ядерные зонтики, и все остальные зонтики. 

Стало понятно с тем, как размываются границы того, что является эскалацией, что является военной атакой, возможности России по противодействию им явно не абсолютны. Словно говоря, если Россия не может от некоторых видов атак защитить саму себя, и при этом не прибегает к ядерному сдерживанию в этом смысле, не прибегает к ядерному оружию, чтобы защитить себя.

Для белорусских военных стратегов стал вопрос, а что же с нами будет, если вдруг, не дай бог, кто-то придет и действительно атакует Беларусь. Может быть, дистанционно Украина или в их фантазиях и проекциях страны НАТО. Но с чем Россия поможет? Вот это банальный такой, казалось бы, вопрос, но он не банальный в том смысле, что на него сейчас нет очевидного ответа.

Войска скованы, никто не будет запускать ядерную войну из-за этого. А в чем, собственно, сдерживание, в чем, собственно, гарантии безопасности российские? И это тоже подстегнуло этот процесс милитаризации. Если у тебя старые гарантии перестали быть настолько же абсолютными, особенно в эпоху дронов, они настолько же перестали быть абсолютными, как 20 лет назад, например, или даже 5 лет назад, ты пытаешься из себя сделать фактор сдерживания.

Мы настолько ершистый такой организм военный, что лучше вы не суйтесь сюда никто, потому что у нас тут у каждого военный опыт. И вообще у нас даже народное ополчение есть. Извините, что я ушел на этот там уровень... Важно, чтобы объяснить, почему возникают такие какие-то очаги странных новостей. Но по факту это все внутри общей милитаризации, попытки создать из Беларуси такую неприступную крепость.

Фельгенгауэр. Ну вот как раз это очень интересно, потому что военную доктрину надо строить, как я понимаю, на чем-то более или менее существующем. То есть идеи, задумки, это все прекрасно. Вот то, как это описано, что у нас там даже народное ополчение. Но а на деле-то что есть реально у режима Лукашенко для того, чтобы не просто придумать новую военную доктрину и перепридумать ее, а воплотить это все в жизнь?

Шрайбман. На деле немного, потому что современный характер войны вообще не подразумевает, что масса плохо обученных людей дают какое-то преимущество, какое-то значимое преимущество. Если ты мобилизуешь в свои дружины, ополчения и территориальные войска хоть миллион человек, что это будет как-то значимо продвинуть тебя вперед с точки зрения обороны и возможности защититься от баллистики и дронов, чем если ты призовешь туда тысячу человек.

Поэтому да, это устаревший взгляд на эти вещи. Но Лукашенко и его режим тут действуют в очень советском подходе к решению проблем. Есть проблемы, мы на верхнем уровне примем важные стратегические решения, дальше все уровни будут просто технически исполнять это для того, чтобы поставить галочку в «окей, мы провели такое-то мероприятие, внесли свой вклад своего района в сдерживание НАТО».

Философия работы системы не изменилась. Изменились некоторые стратегические решения наверху, но для того, чтобы действительно привести к изменениям в организации обороны государства на низовом уровне, на территориальном уровне, обороны, вовлечения людей в этот процесс, переходы какой-то финской или швейцарской модели, недостаточно этих решений, потому что, видимо, потому что всерьез в войну никто не верит. 

Возможно, дело в том, что, как и в Европе, например, да, многое, многие инициативы, хорошо звучащие, логично звучащие даже, они не воплощаются в жизнь, потому что они не сопровождаются с ответственными финансовыми административными ресурсами, политической волей, желанием перенаправлять туда ресурсы и просто остаются на бумаге.

В Беларуси они остаются не на бумаге, они остаются еще и в виде вот таких показательных выступлений народного ополчения под камеры, но по факту это во многом та же история, что люди не сжились еще с той реальностью, что война действительно реальна. И я думаю, что, если, не дай бог, она там произойдет или распространится на Беларусь, то, конечно, решения могут начать приниматься совсем иначе. Многое существует для галочки до тех пор, пока проблема не обостряется на самом деле.

Фельгенгауэр. Как будто бы в этой ситуации история с тем, что решения придется принимать срочно и совершенно другие, исходя из того, что, как говорится, на бумаге не видны овраги и то, что у вас для галочки какой-то клуб собрался, не сделает вас сильнее. Просто, условно, в прошлый раз, когда Лукашенко надо было быстро принимать решение, была Россия, которая готова помогать, поддержать, снабдить и прочее-прочее. А вот по тому плохому сценарию, когда России не до того и начинается большая война, тогда куда идти? Тогда что делать? Какого рода срочные решения это могут быть? Куда метнуться-то?

Шрайбман. Не, ну, так новых вариантов не добавилось. Это все равно будет обращение за помощью к России, просто с пониманием того, что Россия готова и может дать меньше. А самое главное, что в изменившемся характере войны российская помощь, даже если она ее даст, будет менее эффективна. Потому что даже то, что до сих пор... Что интересно, они же до сих пор проводят совместные учения, которые призваны как раз дать ответ на ваш вопрос. 

Что произойдет, если на Беларусь нападут? Каждые два года проходят учения «Запад», и каждые четыре года они проходят в Беларуси. И до сих пор... Вот 25 год был последний как бы такт этих учений. До сих пор на них отрабатываются сценарии войны, которые уже давно не релевантны. То есть до сих пор движение механизированных колонн, какие-то огромные десантные операции, захваты каких-то участков, там, зданий, которые вот со всех сторон можно штурмовать. 

То есть там действительно то, как мы тренировались бы 10–15 лет назад. И это тоже намек на то, что Россия не рассматривает эту совместную интегрированную систему безопасности, которая должна защищать союзное государство, как нечто, где действительно стоит внедрять все последние инновации, которые Россия довольно активно внедряет у себя на фронте. И это тоже намекает Лукашенко, что, ну, это по остаточному принципу защищается Беларусь. 

Приоритет на развитии российской армии на фронте. И когда, возвращаясь просто немножко назад, ответом на это становится, конечно же, не только сбор народного ополчения. Лукашенко пытается развивать систему беспилотников в Беларуси, да. То есть эти системы создаются, дронам обучаются, обращениями с дронами разные там подразделения, которые раньше им не обучались.

Даже недавно вроде бы слышал, что каких-то школьников будут собирать на обучение элементарное каким-то беспилотным системам, старшеклассников, имеется в виду. Но тут дело в том, что, как и во всем остальном мире, кроме России и Украины, это все равно с определенным отставанием идет от сегодняшних технологий беспилотных военных, да.

То есть на передовом краю этих инноваций находится фронт. Находится Украина, находится Россия. Может быть, с каким-то отставанием от них идут другие там сверхдержавы США и Китай. Но явно тоже с отставанием. А с еще большим отставанием от них идут все остальные. И вот Беларусь, конечно же, здесь плетется в хвосте. Наверное, Россия может какими-то технологиями не самыми последними поделиться.

Но и Лукашенко в эту сторону тоже смотрит. По крайней мере, вербально он постоянно говорит, что уже все то, к чему мы готовились, не имеет большого смысла. Сейчас можно распределяться, в случае войны распределяться по разным маленьким островкам, да, и не собираться в одном месте. То есть он как бы... Видно, это рефлексия и тут доктринальная там наверху. 

Но я очень сомневаюсь, что с точки зрения технологий, ресурсов и современных тактик ведения войны, просто есть доступ к современнейшим действительно практикам. Даже вот на совместных учениях, казалось бы, Россия, одна из, объективно, передовых сейчас держав в этом вопросе, современные войны, потому что она ее ведет, не видно, что она ими делится. Потому что самое свежее учение проходит по тому же сценарию, что они проходили 8–12 лет назад. 

Фельгенгауэр. Тут вопрос еще, есть ли чем делиться и хочется ли делиться?

Шрайбман. Думаю, что не хочется. Думаю, что не хочется. Потому что я не уверен, что есть абсолютное доверие союзнику с точки зрения сохранности каких-то военных ноу-хау, с точки зрения того, что вообще это приоритет. Сейчас помочь и Лукашенко догнать российскую армию с точки зрения способности себя защищать или быть готовым к современной войне. Кажется, что сейчас вообще фокус российской военной машины, в первую очередь, на войне, а не на том, чтобы поддерживать каких-то союзников. 

Фельгенгауэр. А по поводу того, что до Беларуси все равно в том или ином виде регулярно докатывается эта эхо войны и на гражданском населении также это отражается, задевает ли Беларусь история с обстрелами дата-центров, истории с интернетом и прочее, прочее?

Шрайбман. Постольку поскольку беларусы пользуются инфраструктурой, сетевой инфраструктурой «Яндекса», других российских IT-гигантов, да. То есть, есть новости о перебоях с «Яндекс Такси», с другими сервисами. И я так понимаю, что тут ситуация довольно безвыходная, потому что многие сервисы ушли из Беларуси примерно в тот же момент, как они ушли из России. И это не вопрос политического выбора Лукашенко отрезать беларусов от «Убера», например, или дать им только «Яндекс». 

Наоборот, он бы, наверное, хотел некоего меньшего доминирования российских сетевых и других IT-гигантов в Беларуси. Но по факту так произошло, и поэтому беларусы просто здесь вынуждены терпеть, так сказать, последствия того, что российское IT-присутствие в стране велико. 

Были разговоры о том, что может быть, там, если «Яндекс» и другие компании будут активнее свои дата-центры и другие стратегические объекты, скажем так, разносить за пределы территории России. У меня пока есть сомнение, что Беларусь это счастье затронет, потому что все-таки это риск колоссальный для компаний, которые, то есть ты приближаешь свою инфраструктуру к фронту таким образом.

Беларусь еще ближе к фронту, чем большинство российских территорий, и от того, чтобы стать мишенью, ее отделяет просто решение украинской власти. Да, это достаточно ненадежный фундамент для того, чтобы пытаться стать хабом и таким офшором для российских производственных каких-то или других технологических мощностей. 

То есть уже существующая военная промышленность, понятно, работает вовсю на Россию, существующая инфраструктура, там, существующий склад Wildberries, условно говоря, будет строиться дальше и включаться в цепочки по максимуму. Но вот заново как-то капитализировать тот факт, что по себе пока не наносятся удары, я думаю, будет непросто в этой ситуации. Поэтому здесь скорее такой рикошетом задевает, но больше ничего не происходит. 

Фельгенгауэр. Про Украину хотела еще с вами поговорить, но на секунду отвлекусь, попрошу наших зрителей и слушателей не забывать про подписки и про лайки, про ваш комментарий. Это всегда для нас очень важно и очень ценно. Несколько вопросов у меня в контексте отношения с Украиной и продолжающейся войной.

Во-первых, прочитала я новости от правозащитного центра «Весна» относительно уголовных дел на жителей Беларуси за поддержку Украины. 419 уголовных дел, 73 причем возбуждены против женщин, из них в заключении остается 142 человек. Значит, там статья, ну примерно половина – это содействие экстремистской деятельности. 

Вообще очень похоже на то, за что сажают россиян тоже. Как обстоит в целом дело в Беларуси вот с людьми, которые поддерживают Украину, хотя в поддержку Украины, судя по всему, записывают все подряд? 

Шрайбман. Да, тут есть широкий спектр того, чем можно привлечь внимание силовиков с точки зрения поддержки Украины. Это и высказывания в сети или где-то еще проукраинские, антироссийские. А если они направлены там, лишь сфокусированы на российскую армию и так далее, здесь могут притянуть разжигание вражды. 

Это очень широко трактуемая в Беларуси статья 130, если не ошибаюсь, когда любую критику группы, которую власть считает защищенной, например, белорусских виновников беларуских силовиков, но в данном случае и россиян тоже. Любую критику можно натянуть на разжигание вражды по отношению к этой группе. Если эта критика достаточно, там, я не знаю, эмоциональная или, допустим, резкая, да. Это одна категория людей, которых сажают. 

То есть люди просто за комменты критические по отношению к российской армии и, или в поддержку Украины. Здесь уже можно каким-то образом это притянуть к, если не разжиганию вражды, то, например, там к призыву к действиям, которые наносят вред, ущерб национальной безопасности Беларуси, если они связаны с поддержкой Украины, с точки зрения ее обороны, да, там защиты от России. А затем это, конечно же, донаты, донаты на беларуских добровольцев, которые воюют за Украину, донаты на разные инициативы, которые помогают Украине, гуманитарные в том числе.

И все потому, что в Беларуси все инициативы, структуры, группы, медиаресурсы, блоги, все что угодно, что не нравится властям, очень быстро называются экстремистскими, классифицируются как экстремистские. Это отличие от российского режима, который, во-первых, это делает медленнее, а во-вторых, есть промежуточная фаза там с иноагентством и так далее.

А вот в Беларуси сразу без иноагентств нежелательных сразу в экстремизм. И, соответственно, любое взаимодействие с такими страничками в сети, группами, какими-то инициативами по сбору помощи и так далее моментально записывает тебя в того, кто содействует экстремистской деятельности. Это уголовная статья, содействие может быть и финансовым и каким-то другим.

И, соответственно, много людей просто влетает поэтому. Затем огромная категория людей, наверное, самая большая, это те люди, которые сообщали в проект «Белорусский Гаюн», есть такой, был такой телеграм-канал, сообщали о перемещениях российской техники по белорусской территории, российской войны техники.

В начале войны это было особенно актуально, когда о вылетах ракет, о движении колонн техники, о перемещениях их по Беларуси сообщали оперативно местные жители вот этот канал, который собрал десятки тысяч таких сообщений со всей страны, тысячи людей в него написали. В 25 году случился взлом этого канала и базы данных людей, которые туда писали, и власти арестовали сотни людей по обвинению в содействии экстремистской деятельности, потому что проект, естественно, признан экстремистским, а люди в него сообщали информацию.

И вот я думаю, что это самая большая категория людей внутри групп, которых записали в правозащитники, в такую проукраинские деятельности. Ну и, собственно, поскольку это дело относительно свежее, многие из них до сих пор сидят в тюрьме. Хотя, для справедливости, здесь важно отметить, что все-таки волна этих преследований вот по делу «Белорусского Гаюна» выпала уже на начало процесса дипломатии белорусско-американской, и, возможно, поэтому большинство осужденных людей по этому делу получили не тюремные сроки.

То есть тюремных сроков там очень много, это многие десятки, по-моему, даже, может быть, и больше сотни. Я сейчас точно не вспомню итоговую цифру, вернее, актуальную цифру, потому что суды по этому делу продолжаются. Но правозащитники сами сообщали, что большинство все-таки не было связано, большинство приговоров с лишением свободы, то есть людей отправляли на менее серьезные, скажем так, или менее жесткие режимы наказания.

В Беларуси это называется домашняя химия, не спрашивайте, почему. Давняя советская традиция. Это такой режим, который, по сути, напоминает подписку о невыезде или такое освобождение под залог, когда ты сидишь дома, ты не можешь покидать ни страну, ни место жительства по ночам, например. Ты обязан устроиться на работу, ты обязан быть готовым к инспекциям, ты не имеешь права там пить алкоголь, что интересно.

Если они зайдут, и ты там пьяный, например, то это повод перевести тебя в колонию. Ну вот, и ты несколько лет находишься на таком режиме наблюдения, но большинство людей по делу «Гаюна», в частности, получили вот такие приговоры. Но это не делает их жизнь, безусловно, сильно уж легкой, это тем не менее серьезное ограничение.

Вот, и, да, репрессии по тому, что можно сказать про проукраинскую деятельности в Беларуси продолжаются, потому что, в отличие от периода до 22 года, белорусская власть больше не соблюдает нейтралитет в этом вопросе. Если ты поддерживаешь Россию, то твоя активность сетевая или любая другая не наказывает, а если ты поддерживаешь Украину, то это теперь наказуемо.

Фельгенгауэр. А еще по отношениям с Украиной вы произнесли фразу, что зависит от решений и поведения украинской стороны. И мы помним, что вообще периодически Владимир Зеленский, Александр Лукашенко, они как-то заочно обмениваются какими-то, как бы так сказать, комментариями, вот так вот я выберу слово «комментарий». Учитывая нынешнюю очень сложную ситуацию Украина, США, переговоры, не переговоры, угрозы, кризис в отношениях.

Александр Лукашенко какую линию поведения выбирает? Потому что мы помним, что с одной стороны он очень любит предлагать себя главным переговорщиком и миротворцем. С другой стороны, так как он уже не делает вид, что есть нейтралитет, а он на стороне России, как будто бы, наверное, ему надо продемонстрировать это Путину. Но с другой стороны и Украину ведь он тоже опасается, ведь история с ретрансляторами, она, мне кажется, была довольно громкой. Хотя, как я понимаю, ретрансляторы продолжают работать?

Шрайбман. Да, по словам украинской стороны, ретрансляторы в Беларуси периодически включаются и выключаются и дают возможность российским дронам лучшей навигации, скажем так, на севере Украины. Когда они атакуют цели на севере Украины, на западе Украины, потому что это все происходит вдоль белорусской границы. Более того, в последние месяцы стали говорить о новой форме использования белорусской мобильной инфраструктуры, это подключение через роуминг мобильный к просто мобильным сетям белорусским.

И тут даже не совсем понятно в этом случае, что белорусская власть может с этим сделать, кроме как вообще полностью выключить мобильный роуминг в приграничных регионах, что было бы уже вызывающе антироссийским шагом. Ты, получается, своими руками отключаешь Россию от доступа, который должен быть вообще обеспечен всем, потому что это просто мобильное соединение. Поэтому я сомневаюсь, что это произойдет. 

Но сейчас как будто бы этот конфликт вокруг ретрансляторов подостыл, несмотря на то, что заявления украинской стороны о том, что они иногда используются, продолжаются. Может быть, это связано с тем, что у Украины сейчас другие приоритеты. То есть куда важнее стало вернуть поддержку США, как-то подготовиться к новому раунду мирного процесса.

И это занимает куда больше внимания и просто не до Беларуси. И проблемы там с отсутствием перехватчиков, ракет-перехватчиков, ПВО, в принципе, слабеющего и отгрузки к зиме, они важнее. Просто не до Лукашенко сейчас. С точки зрения Лукашенко, ну тоже, он не стремится в последние месяцы как-то проактивно провоцировать Украину.

И наоборот, скорее, последние полгода себя в риторике сдерживает. Он весной или летом, я не помню, извинился перед Зеленским за прежние свои заявления. Признал слабость, в принципе, Беларуси перед Украиной, заявив, что если война начнется, то в сегодняшней войне нас просто дронами насквозь прошьют. И поэтому нет, есть все еще осознание этого силового дисбаланса, который сложился, и что Украина более сильная сторона по отношению к Беларуси намного, поэтому лучше ее не дразнить.

И у нее, в отличие от Польши, Германии, США, куда меньше сдержек в отношении к Беларуси. Беларусь с точки зрения украинца агрессор, по большому счету, украинское общество не будет возмущено, если украинская власть нанесет какие-то там превентивные или другие удары по военной структуре в Беларуси, если она решит, что это необходимо прямо сейчас.

И поэтому, понимая это, понимая, что у Украины куда меньше сдержек, куда больше как будто бы ощущение собственной легитимности в этом, а Лукашенко не выходит с проактивно какими-то заявлениями в адрес Зеленского, критическими, жесткими. Более того, недавно даже, когда Трамп заявил, что пора Зеленскомувласть оставить уже и нового президента в Украине, Лукашенко вообще сделал такое удивительное заявление, что это не Трампу решать, не его это дело, украинцы сами разберутся.

Но через запятую добавил, что да-да-да, Зеленский же обещал на один срок, пора бы уже и обещание держать. То есть, и тут попытался как-то смягчить сам то, что сказал, поняв, что это прозвучало слишком проукраински, что Россия и США в один голос говорят: «Зеленский пора на выход», а Лукашенко говорит: «Не диктуйте украинцам».

Много мемов было в украинском инфопространстве по итогам этого, что если тянешь канат с одной стороны ты, с другой стороны Россия и США, и тут внезапно возле тебя тянет канат вместе с тобой Лукашенко. Да, сейчас же Лукашенко тоже, как и Зеленский, занят другим. Самое парадоксальное, что он тоже занят в первую очередь отношениями с США.

Ему надо найти тот ключик, который удержит США в процессе, но при этом позволит Лукашенко добиваться большего, позволит Беларуси добиваться в этом переговорном процессе большего. В частности втягивания Европы какого-то в процесс уступок, более активного снятия санкций со стороны США, разнообразных бюрократических, юридических препонов, связанных с санкциями. 

То есть санкции сняты, но не могут заработать эти сектора в полную мощность, потому что остаются какие-то ограничения на уровне банков и так далее. То есть вот Лукашенко сейчас как-то занят больше американским вектором, ему тоже не до того, чтобы провоцировать новое трение в отношениях с Украиной.

Фельгенгауэр. Слушайте, ну это же с одной стороны любимое упражнение Александра Лукашенко — усидеть сразу на всех стульях. Но как будто бы прямо сейчас потянуть канат вместе с Зеленским, но при этом продолжить как-то строить мосты любви и дружбы с администрацией Трампа, но это невозможно сделать все разом. Я предполагаю, что надо будет что-то выбирать. И приоритет, наверное, все-таки США?

Шрайбман. Ну конечно, Украина — это не какой-то самостоятельно ценный сегодня вектор внешней политики Беларуси, в том смысле, что Лукашенко, конечно, хочет быть посредником, постоянно об этом намекает, но он не… Поле для развития отношений с Украиной, оно настолько узкое и, можно сказать, несуществующее сегодня, что нет, в эту сторону… Это не самый активный, не самый важный процесс для Минска.

Конечно, это США, и то, что сейчас происходит в отношениях России, США скорее для Лукашенко в плюс, потому что, когда расходятся Москва и Вашингтон, это вот здесь ситуация сидения на двух стульях становится проблематичной, когда стулья разъезжаются. А когда стулья как бы сходятся, когда Путин и Трамп отвешивают друг другу комплименты, и ты как сателлит России можешь себе позволить куда больше в отношениях США, не боясь дразнить Путина.

И поэтому сейчас скорее время ковать железо для Минска. И неслучайно вот буквально на днях Лукашенко провел очередное такое совещание на высшем уровне со всеми там руководителями разных ведомств, от правительства до прокуратуры, чтобы обсуждать, что дальше будет в отношениях США. Видно, что это на сегодня главный, выражаясь языком, который мы уже употребляли, главный нацпроект. Пытаемся выжать из отношений США все, что можем, и пока в отношениях с Россией у США относительное затишье, и вообще пока Трамп у власти, надо искать, что можно из этого периода еще выжать.

Фельгенгауэр. Слушайте, а в Беларуси так же внимательно следят, что будет 3 ноября на промежуточных выборах? Просто я смотрю, что в политологической среде, которая комментирует, и экспертной среде, которая комментирует вот этот вот кризис отношений США, Украины, позиции России, как там Путин добился своего, не добился своего, все ставят вот этой точкой 3 ноября. Ну вот мы посмотрим, что будет, и вот тогда-то вот ух. Для Беларуси насколько это может быть каким-то решающим моментом или нет?

Шрайбман. Может, но я бы не сказал, что это в фокусе обсуждений сейчас, просто не совсем понятно, как это повернется. С одной стороны, предсказуема победа демократов, если демократы берут обе палаты, к тому же предсказуемо, что будет постоянный клинч между Конгрессом и Трампом, то есть это все достаточно понятно.

Вопрос, как это отразится в белорусском случае, в белорусской дипломатии в Вашингтоне. Это по идее не должно ее как-то парализовать или заморозить, потому что вообще внешняя политика в США, как известно, это прерогатива президента, и нет какого-то, какой-то жесткой оппозиции Конгресса или демократов в отношении того, что делает сегодня администрация в отношении с Лукашенко, да, все-таки это не такой важный вопрос.

Вот в отношениях с Россией курс администрации Трампа явно злит немалую часть республиканцев, но, разумеется, еще большую часть демократов. И здесь, в меру своих возможностей, можно ожидать, что Конгресс будет вставлять какие-то палки в колеса наиболее одиозными инициативам Трампа и его администрации. Пытаться блокировать, возможно, какие-то назначения, а принимать законы или, по крайней мере, блокировать снова-таки какие-то квази-законодательные инициативы администрации.

Белорусский трек, он как будто бы вторичен, да, он как будто бы может даже не попасть в фокус внимания Конгресса. Но, если... Тут, знаете, можно за компанию с Россией попасть в эту ситуацию. Ну, например, вот белорусского спецпосланника по Беларуси Джона Коула, американского спецпосланника, спецпредставителя хотят назначить, Трамп его номинировал на то, чтобы назначить его спецпредставителем по вопросам заложников, в том числе вести переговоры об освобождении российских политзаключенных.

Ну, по крайней мере, была такая идея. И российская оппозиция, мне кажется, поддерживала в основном эти идеи. Но сейчас Конгресс угрожает заблокировать номинации Трампа на должность, да, на разные должности, в том числе и вот этого спецпредставителя в качестве какого-то рычага внутриполитического торга.

С одной стороны, это может заморозить активность Коула на других направлениях и, наоборот, оставить его заниматься тем, чем он сейчас занимается в Беларуси. Парадоксальным образом это может привести к тому, что активная оппозиция сохранится по Беларуси. 

С другой стороны, если для того, чтобы продолжать уступки Минску, понадобится, например, снятие новых санкций, да, или какое-то более активное задействование Конгресса, институтов Конгресса, а Конгресс войдет в жесткий клинч с президентом США, можно просто из принципа сказать: «Нет, мы не будем тебе никак помогать ни с кем, ни с кем из диктаторов в мире налаживать мосты, потому что мы хотим показать свою позицию таким образом».

Это может просто коснуться вот через эти инструменты, через инструменты такого можно сказать, саботажа, что ли, инициатив президента, может коснуться и Беларуси. Но пока просто белорусская политика не зашла в зону законодательства, да, и пока Трамп обходится исполнительным, администрация Трампа обходится решениями исполнительной власти, и так оно может продолжаться и дальше.

Есть версия, что наоборот, с блокированием всего, что Трамп может делать во внутренней политике, потому что Конгресс это просто остановит, да, многие инициативы республиканцев, все внимание Трампа переключится вовне. И тогда наоборот мы можем увидеть активизацию каких-то проектов, которые раньше вяло шли, а теперь у Трампа высвободится, скажем так, энергия и наоборот желание показать демократам: «Видите, я достигаю того, чего вы не можете достичь».

То есть оно может повернуться таким количеством разных сторон, да, это ситуация для такой, ну не самой важной страны, как США, что если в отношениях с Россией мы понимаем, что, наверное, начнется период внутреннего такого саботажа, то в отношениях Беларуси нет, да, слишком это такая тема третьего порядка.

Фельгенгауэр. Ну вот про Коула вы вспомнили, я тоже подумала, что вот были эти новости, что Коул, возможно, будет заниматься российскими политзаключенными. И в связи с этим очень многие как раз говорили, насколько Коул успешен и эффективен был в Беларуси. Но как будто бы в последние недели-две просто растворилось ничего, не слышно, где этот Коул, что он делает, непонятно.

Шрайбман. Ну это нормально, что не каждую неделю приходят новости, все-таки даже между визитами в Беларусь проходит месяц, а между прошлыми двумя там почти полгода прошло, поэтому это неудивительно, что мы иногда в фазе такого затишья. По словам минских чиновников и дипломатов, вот сейчас как раз беларусы готовятся к очередной встрече в Штатах с Коулом, на которых, видимо, следующая фаза процесса будет обсуждаться, кто кому что даст.

Судя по тому, что Лукашенко на это совещание недавнее пригласил не просто обычную переговорную команду в лице главы КГБ и его спецпосланника по США Валентина Рыбакова, он туда пригласил еще генпрокурора и главу МИД, видимо, какой-то более широкий пакет обсуждается, в том числе и политзаключенных, разумеется. Тема посольства начинает звучать, то есть как будто бы разговор не закончен, по крайней мере, никто не сигнализирует, что он закончен.

Но тут встает вопрос внутренней политики в США и как она на это повлияет, но и встает вопрос, который Минск артикулирует уже открыто, это Европы. Неподключение Европы к этому процессу, несогласие с курсом США со стороны Европейского Союза, нежелание помогать американцам, в том числе снятием своих санкций. И, соответственно, здесь вот не упрется ли процесс в это, потому что у Коула нет, неочевидно, что у Коула есть и желание, и мандат, и такой политический вес, чтобы единолично ездить по европейским столицам и заставлять их менять политику в Беларуси.

Неочевидно, что такие полномочия, вернее, такой ресурс есть даже у Трампа. Я не уверен, что если бы Трамп начал выкручивать руки Евросоюзу, что Евросоюз бы просто взял под козырек и сказал: «Окей, мы теперь легитимизируем Лукашенко». Это далеко не очевидно, что у США есть такой ресурс.

Фельгенгауэр. Мне кажется, что тут даже не столько в ресурсе дело, сколько в желании. В последнее время Трамп последовательно демонстрирует крайне негативные оценки и мне кажется, что для него важнее показать, что они там жалкие, ничтожные личности, никчемные, ничего не могут сделать, и как бы будет очень странно ради Лукашенко менять вот эту свою риторику. 

Шрайбман. Абсолютно согласен, тоже сам именно так всегда оцениваю эту ситуацию, просто здесь вопрос, как дальше это повернется, потому что Минск на этом настаивает. Минск делает условия, может быть, не каждого раунда, не следующего раунда уступок, но в целом Минск указывает на это, как на принципиальное препятствие, уже вслух.

То есть после последнего совещания у Лукашенко, Рыбаков, это белорусский дипломат, отвечающий за этот вектор, сказал, что мы ждем, что США свой авторитет используют, чтобы надавить на Евросоюз по сути, чтобы повлиять на ЕС, чтобы отношения Беларуси с ЕС наладились по важным для Америки направлениям. Речь, конечно же, о транзите калия и о другом разблокировании тех же секторов, с которых США снимают свои санкции. 

Ну и вот, когда Минск это говорит американским дипломатам, здесь возможны как бы два пути. Ты либо включаешься в этот лоббизм, и ты начинаешь как бы на стороне Минска выступать, и Коул немного это делал. Он зондировал Польшу, он ездил по Балтийским столицам. Не видно признаков успешности. 

А с другой стороны, твоя другая реакция может быть: «Ну не хотите, как хотите. Господи, мы не хозяева Европы, мы не можем навязать ничего и не будем этим даже заниматься, поэтому если вас не устраивают наши уступки, что ж». В одно слово, что ж. Ничего не сделаешь, не хотите, как хотите. Поэтому как будто бы пока мы можем пойти по второму пути скорее, чем по первому. 

По пути, что США скажут: «Ну извините. Мы тут навязываться в друзья к Лукашенко точно не стремимся. Нам на своих проблем хватает». Особенно на том уровне, на котором бы потребовалось бы вовлечение Вашингтона, чтобы действительно поменять позицию хотя бы там Литвы или Латвии. Потому что на уровне Коула это маловероятно. 

Они с удовольствием на высшем уровне встретятся с этим человеком. Премьер Латвии, президент Литвы. Все его примут, конечно же, но не будут принимать у него указания. 

Фельгенгауэр. Ой, интересный получается, конечно, разговор. Но я думаю, что мы его скоро с вами, Артем, продолжим. Где какие интересы, кому что действительно надо. Интрига сохраняется. Спасибо огромное, говорю, Артему Шрайбману, приглашенному научному сотруднику Берлинского центра Карнеги по изучению России и Евразии. Этот эфир для вас вела Таня Фельгенгауэр. Огромное всем спасибо и увидимся очень скоро. 

Шрайбман. Спасибо большое.

Карнеги не занимает институциональных позиций по вопросам государственной политики; изложенные здесь взгляды принадлежат автору(ам) и не обязательно отражают взгляды Карнеги, его сотрудников или попечителей.