Разочарованная Германия. Почему Берлин больше не верит Москве
В этом выпуске Александр Баунов и Алекс Юсупов обсуждают встречу глав МИД России и Германии, трансформацию немецкой внешней политики после 2022 года и попытку Берлина совместить военное сдерживание России с возвращением дипломатических каналов.
Как изменилось отношение немцев к войне, поддержке Украины и России? В разговоре — внутренний запрос на окончание войны, рост оборонных расходов Германии, кризис прежней модели отношений с Москвой, позиции немецкого бизнеса и разных политических сил, а также вопрос о том, возможны ли когда-нибудь прежние «особые отношения» России и Германии.
Ссылка, которая откроется без VPN, — здесь.
Текст был расшифрован автоматически.
Александр Баунов: Здравствуйте, это канал Баунов Тюб, часть экосистемы, одной ногой, так сказать, стоящая в системе публикаций Берлинского центра Карнеги и глобального Карнеги, другой, в некотором смысле, автономная. В общем, мы находимся в Берлине, вообще я имею в виду Карнеги, но поразительным образом не так много говорим о Германии, потому что центр называется по изучению России и Евразии. Ну, Германия ведь у нас, в общем, не Евразия, но где-то, если вспоминать старые определения, вот эта Срединная Европа, она потому и срединная, что за ней к востоку начинается уже какое-то такое пространство. Ну, так считалось, по крайней мере, в европейской старину: какое-то пространство уже промежуточное. Сейчас, конечно, мы так больше не думаем, но все-таки из всех западноевропейских стран, наверное, Германия в силу самых разных причин до некоторой степени больше, чем многие другие государства Европейского союза, Европа в широком смысле, отвечает вот за евразийское направление, что ли. Во всяком случае, некоторые так думают. Может быть, думают зря. Вот Алекс Юсупов у нас, он отвечал за евразийское направление довольно долго в фонде Эберта, правильно?
Алекс Юсупов: Ну, такой терминологией, наверное, мы так и не начали пользоваться, но в целом да, в целом я работал и в Афганистане, и в Мьянме, то есть это все такие глубокие забросы в евразийскую континентальную массу.
Александр Баунов: Да. Вот хороший термин. Евразийская континентальная масса. Сразу думаешь о чем-то таком в районе Алтая или Монголии. Буду использовать. Вот сейчас... Ты же уже не там. Нет, ты подожди, ты там.
Алекс Юсупов: Вот я работаю там же, да. Просто внутри фонда произошли самые разные... Ну, как и в большинстве немецких организаций после 2022 года началась такая трансформация органиграмм, организационных схем, за которой кроется трансформация политического взгляда на географию. То есть как называть страны в страновые отделы? Вот я работаю в российском, в кавычках, страновом отделе, плюс у меня есть некие региональные вещи. Раньше это была бы концепция второго мира, все, что в Европе было социалистическим миром, было бы вместе, начиная от Варшавы и заканчивая Улан-Батором. Это был до недавнего времени один большой отдел. Потом, когда у Европейского союза начали возникать привилегированные отношения с непосредственными соседями на Востоке, возникла концепция Восточного партнерства. Это все стало плавать. Центральная Азия уплыла в азиатское отделение. Украина, Молдова, Беларусь, Азербайджан, Армения, Грузия стали вот этой шестеркой Восточного партнерства. Россия вышла в такой особняк. Но все еще была какая-то концепция. Ну и после 22-го года, после большого вторжения, исчезла просто вот такая целая... Департаменты, занимавшиеся раньше постсоциалистическим миром, просто исчезли. И у нас тоже так. Поэтому теперь я работаю в таком свободно плавающем отделе, который ни к чему не подключен. Ни часть Европы, ни часть Азии. Евразией он не называется. Уж скорее он просто похож на проблемный такой бэд-банк. В него сложили российский портфель.
Александр Баунов: Отдел проблемных активов немецкой внешней политики. Это, видимо, самый интересный отдел, потому что работать с беспроблемными активами просто, а с проблемными активами сложно. Вот на днях у нас Вадефуль, министр иностранных дел Германии, господин Вадефуль попытался поработать с проблемным активом, и случилось то, что некоторые восприняли со страхом, с недоверием, а именно личная встреча между министром иностранных дел Германии и министром иностранных дел России, первая с момента широкомасштабного нападения на Украину. То есть первая за больше чем четыре года. Четыре с половиной. Как тебе кажется, что подвигло немецкого министра иностранных дел на то, чтобы запросить эту встречу? Я так понимаю, инициатива была немецкая.
Алекс Юсупов: Инициатива была немецкая. Действительно, это так, ты прав. И здесь Йоханн Вадефуль и его мидовская команда пошли на встречу на территории российской миссии при Организации Объединённых Наций. То есть они были готовы сделать это на условиях той стороны, у которой они попросили о встрече. Это был осознанный шаг. Ты знаешь, я бы подчеркнул, что факт сильно важнее содержания, потому что мы увидели большое количество комментариев, что с российской, что с немецкой стороны, которые после факта встречи стали подчеркивать с двойным рвением, что не о чем было говорить. Собственно, что произошло, ничего не произошло. Одна сторона прочитала свои максималистские заявления, вторая — другие. Они разошлись и под камеры подтвердили курсы своих столиц. Это не могло произойти иначе. Я думаю, нет никакого сценария, в котором первая встреча после такого беспрецедентного падения, разрушения отношений могла бы выглядеть как-то более конструктивно, продуктивно, неважно как. То есть сам факт важнее содержания. И ты спрашиваешь, почему Йоханн Вадефуль на него пошел. Во-первых, надо понимать, что у нас в немецком кабинете, в немецком правительстве сейчас есть уникальная ситуация, в которой министр иностранных дел — это, по сути, аватар канцлера. Германия всегда управляется коалиционными правительствами практически уже за всю историю ФРГ, и в ней всегда Министерство иностранных дел уходило той партии, которая не получала канцелярию. Это абсолютно непреклонная традиция коалиционной политики, которая впервые была нарушена в этот раз, где Фридрих Мерц, христианский демократ, и в канцелярии сводит все нити внешней политики, и в МИДе находится не представитель какой-то другой политической силы, а по сути не просто его ближайший союзник, а его вот ставленник, его делегат. С одной стороны, это делает Йохана Вадефуля слабым министром иностранных дел, потому что он не является выражением какой-то sui generis политической воли. С другой стороны, это делает его особенно министром иностранных дел, потому что то, что говорит он, стопроцентно напрямую является решением и посылом канцлера.
Александр Баунов: Да, верное замечание. Действительно, Министерство иностранных дел всегда возглавлял партнер по коалиции номер два. Это почти была каноническая, канонизированная схема при формировании правительства. А тут так не случилось, потому что у социал-демократов мало голосов вышло в этот раз, да?
Алекс Юсупов: Нет. Количество голосов не отменяет традиции иметь претензию на Министерство иностранных дел. Это было собственное решение социал-демократов, и это вполне часть нашего с тобой разговора о немецко-российских отношениях, потому что именно социал-демократы, лидер которых Ларс Клингбайль, он же вице-канцлер, все еще считает своей задачей высвободиться из-под такой шрёдеровской тени репутационной, из парадигмы, в которой, если ты социал-демократ и ты занимаешься внешней политикой, то к тебе пристрастное отношение как к потенциально пророссийскому политику, так он сам это дефинирует, и он, по сути, своим решением отказался от МИДа. Более того, он отказался от Комитета иностранных дел, от второго важного органа внешней политики, парламентского, который тоже обычно отдается коалиционному партнеру, и от него он тоже отказался. То есть вообще вся внешнеполитическая линия ФРГ сейчас в одних руках христианских демократов. И это попытка СДПГ, социал-демократов, выстроить дистанцию между российской темой и своими текущими лидерскими кадрами в надежде на то, что произойдет некий ассоциативный ресет и их будут воспринимать именно так, как они говорят, а именно как сторонников безукоснительного курса поддержки Украины, а не как людей, которые при первой возможности хотят вернуться куда-то туда, к «Северным потокам» и привилегированным отношениям.
Александр Баунов: То есть, грубо говоря, если бы социал-демократ сейчас занимал пост министра иностранных дел, ему пришлось бы, наверное, так или иначе попытаться вступить в контакт с российским руководством, потому что это считается, не знаю, чем-то назревшим, на это есть воля определенного числа избирателей, а социал-демократы не хотят еще раз в это влезать и вот уступили это неблагодарное дело, собственно, своим старшим партнерам. Так я понимаю?
Алекс Юсупов: Да, даже скорее ему было бы сложнее это даже сделать. То есть здесь включается эта формула «только Никсон мог поехать в Китай», то есть только человек, которого нельзя упрекнуть, и только тот политический игрок, которого нельзя упрекнуть даже в гипотетической зависимости или конфликте интересов, или даже там коррумпированности, а такие претензии звучали и в адрес Шрёдера, и в адрес других социал-демократов. Господи, у нас бундеспрезидент сейчас Франк-Вальтер Штайнмайер, который уже второй срок, уже скоро 10 лет как не является игроком активной политики, но тем не менее имидж, связывающий его с, сегодня так кажется, я сейчас передаю скорее, чем говорю свое собственное мнение, провальным курсом Ангелы Меркель и Штайнмайера в попытке отрегулировать российско-украинский конфликт еще до 22-го года, после 14-го года, его с этим связывают и даже до сих пор. Он, хотя он вышел из партии, потому что человек, который становится главой государства, в Германии сдает партбилетик. Хотя он ничего не делает самостоятельно, согласовывая все с Фридрихом Мерцем. Даже он сейчас, а мы знаем, что он пытался в последние месяцы проявлять дипломатическую инициативу, предлагал сам себя, например, на роль потенциального переговорщика с Москвой, что даже к нему у многих европейских союзников, у многих избирателей внутри Германии предвзятое отношение. Как к человеку, который человек прошлого, человек провалившегося подхода Меркель по отношению к Москве, он не должен это делать. Поэтому, если только Никсон мог поехать в Китай, только трансатлантический, решительный христианский демократ может не опасно для себя и страны начать общаться с Москвой. Это здесь работает в пользу Вадефуля и в пользу Мерца.
Александр Баунов: А за Вадефулем что вообще? Какой политический послужной список, даже не столько послужной, сколько именно политический. Он как себя проявил, что мы его смело можем записать в один ряд с Никсоном, который имеет право?
Алекс Юсупов: Исключительно функционально я провожу это сравнение, то есть не на уровне калибра или политической биографии, но Йоханн Вадефуль — это та часть христианской демократии, которая абсолютно то, что в Германии называется трансатлантичной. То есть по своей карьере, по своим интересам, по своим парламентским поездкам он человек, который не выглядит ни в коем роде тем, что называлось бы Ostpolitiker, то есть человеком, который занимался разными итерациями особых отношений с Советским Союзом или с Россией. Есть в немецком терминологическом багаже такой термин особых отношений. Он не очень, он скорее наукообразный, чем научный, но он очень формирует мышление. И там основной тезис заключается в том, что конец трагической немецкой судьбы XX века, крах сначала империи, потом Веймара, потом Третьего рейха, со всеми преступлениями, со всеми территориальными потерями, разделением страны, потом он заканчивается, этот трагический XX век, объединением страны, и после этого новая вот эта объединенная ФРГ встает в некую стабильную систему внешнеполитических отношений, в которых как минимум пять якорей. Это особое отношение с Соединенными Штатами, особое отношение с Израилем, с Францией, с Польшей, как с теми соседями, которые формируют новый европейский круг друзей. И с Советским Союзом / с Россией, как с правопреемницей, и в том числе исторической, символической правопреемницей, потому что эта картинка до 22-го года была доминантной.
Александр Баунов: Потому что Москва-Кремль, понятно.
Алекс Юсупов: Абсолютно так. И вот разрушение или трансформация этих отношений одной за другой, они все, в общем-то, в кризисе. Мы можем там их перечислить, посмотреть, что у нас даже Берлин—Париж не очень хорошо работает, а все остальные претерпели большие потрясения, потому что вот эта идея, что это стабильная система, в ней никогда ничего не будет меняться, там преодолена историческая вина, разрешены конфликты, выстроены и коммерческие, и военно-союзнические связи, это больше не работает. И сейчас, когда мы смотрим на политиков, возвращаясь к этому вопросу, важно понимать, что они вот из разных школ, и вот эта трансатлантическая школа, которая под лидерством Фридриха Мерца пытается перевыстроить отношения с Соединенными Штатами, несмотря на то, что не очень получается, но по вектору, она все равно основным решением этого кризиса стабильных якорей считает ближе привязаться к Вашингтону. Увеличить количество закупок военных в первую очередь, технологически привязать себя к судьбе. Например, немецкая, не знаю, как по-русски сказать, nuclear sharing, то есть программа соучастия в американском ядерном щите. Сдерживание заключается в том, что немецкие люфтваффе должны обладать системами, которые в случае обороны союзнической могут использоваться для сбрасывания американских, для запуска американских боеголовок, которые складируются на территории Западной Германии. Еще в 2021 году перед выборной кампанией речь шла о том, чтобы попросить американцев их убрать. То есть вектор был абсолютно другой. Казалось, что это пережиток, что, в общем-то, наоборот, надо удовлетворять избирателей, которым не нравится сама идея того, что вот в Бюхеле, в ФРГ все еще находится такое складирование, а покупать какие-то там F-35, что будет стоить миллиарды и на десятки лет привяжет и немецкую, и европейскую оборонную промышленность к чужому технологическому продукту, да, у которых есть постоянно непрекращающиеся разговоры о том, есть у американцев kill switch или нет, могут ли они, даже продав F-35, в итоге сохранить технологический контроль над ним, да, пусть даже через обновление операционной системы. Вот это 2021 год. Это буквально несколько месяцев до начала полномасштабной большой войны. Fast forward сейчас к Фридриху Мерцу. F-35 куплены. Производятся большие вложения в отношения с Соединенными Штатами. Берлин идет на существенные уступки и в тарифных, и в таможенных конфликтах. Пытается модерировать свою позицию по Ирану, но не идет на какой-то конфликтный разрыв отношений. Очень лояльно ведет себя по отношению к Израилю, несмотря на недовольство в населении, очень чувствующееся по этому вопросу. То есть Фридрих Мерц и Йоханн Вадефуль, прости, что я так долго отвечаю, это трансатлантическая школа внешней политики, считающая, что в неуверенное время, в нестабильное время Вашингтон и идти рядом, ноздря в ноздрю с ним — это решение. Поэтому моя аналогия с Никсоном заключается в том, что такому министру иностранных дел, как Йоханну Вадефулю, никто не может предъявить подготовку каких-то там полупредательских непубличных договоренностей, которые поставят под удар Польшу, трансатлантический союз, защиту Украины и так далее. Он может себе это позволить. И ты, собственно, спросил, почему сейчас? Мне кажется, что созрело в политических кругах понимание, что три стратегии, которыми пользовался Берлин с 22-го года, а именно санкции против России, поддержка Украины и приведение в чувство собственных вооруженных сил, вот эти три большие магистральные затратные стратегии, они не ведут дальше никуда, кроме как в тупик войны, стоящей гигантское количество денег, гигантское количество жизней и, возможно, отрезающей путь к какому-то выходу в не очень плохое будущее. Если по-простому сформулировать, в Берлине все понимают, что все сценарии конца войны — все плохие. И мы сейчас говорим о том, как выбрать из этих плохих вариантов тот, который кажется не самым плохим. И для этого нужно к этим трем стратегиям добавить четвертую, та, которая есть у американцев и нет у европейцев, разговорная, возможно, в будущем переговорная. Это пока не она, пока это разговорная стратегия. Но это стратегия прямого контакта со своим главным оппонентом и угрозой, а именно с Москвой. Вот мы видим то, как это начинается. Начинается, конечно, все медийно, как конфликт. На самом деле это не об этом. Факт важнее содержания.
Александр Баунов: Ну вот я видел комментарий Лаврова, собственно, кто его не видел, который, так сказать, в общем-то, дал понять, что... Я бы, кстати, писал о чём-то похожем недавно, о том, что пока Россия использует встречи с западными политиками для того, чтобы сказать за закрытыми дверями то же самое, что она говорит публично. То есть вот у нас все хорошо, мы добьемся своих целей, и если вы хотите, чтобы в ходе достижения наших целей погибло меньше людей, вы просто должны помочь нам достичь наших целей вот за счет нашего противника. Соответственно, Лавров обвинял Вадефуля в том же самом, то есть в том, что он пришел и, ну, видимо, каким-то образом повторил западную позицию, что России не удается выиграть войну, что Россия не выигрывает, что проблемы экономические накапливаются, гибнет много людей, и давайте, значит, мы вам поможем. Но даже я не думаю, что, конечно, немецкий министр иностранных дел мог позволить себе формулировку «мы вам поможем». Давайте, в общем, останавливаться, и тут мы готовы вписаться в этот процесс. Вот действительно был обмен непримиримыми позициями, то есть содержательно ничего не изменилось, об этом стороны сказали публично, но Лаврова я больше отслеживал, Йоханна Вадефуля меньше, но ты говоришь, что он сказал то же самое, что он не услышал ничего нового. А сам он при этом не пытался ничего уступать и ничего обещать, а просто повторил немецкую позицию и европейскую позицию. Так я верно понимаю его переговорную стратегию в этот раз.
Алекс Юсупов: Все так. У нас абсолютно симметрия в этом смысле, потому что и немецкий комментариат, и близкий к Вадефулю, видны люди типа Вольфганга Ишингера, или там Йорга Лау, или Нико Ланга, то есть центристы, уважаемые во внешнеполитическом мейнстриме, они повторяют то же самое, что мы сказали про, ну вот, Вадефуль повторил позицию, они то же самое говорят про Лаврова. Лавров не самостоятельная фигура, он просто транслирует, там не было никакой доли даже договороспособности, но мы-то теперь показали, что у нас нет проблем с контактом, просто Россия не готова идти на переговоры. Я поэтому даже не считаю необходимым анализировать вот эти реакции, потому что они не могли быть иными. Если сейчас происходит изменение входного критерия у Берлина, а он звучал как минимизация контактов, то все еще длинная тень стратегии изоляции. У нас еще три недели не прошло, как вице-канцлер федерального правительства Ларс Клингбайль отказался в одном помещении фотографироваться с Силуановым на встрече министров финансов, потому что он тоже министр финансов, Клингбайль. И это казалось как раз-таки логичным в логике 22–23, 24–25 годов. Минимизация контактов, превращение России в парию, в остракизм, попытка построить коалицию против. Понятно, что это не работает. По самым разным причинам. Я это там... Могло казаться иначе, но в 2026 году нет людей, которые считают, что это работает. Даже самые там ястребиные голоса. Выйти из этого курса просто так не получится. Для этого нужна серия вот таких движений, которых мы сейчас видели. И когда ты спрашиваешь про переговорную стратегию, я думаю, что переговорная стратегия будет выглядеть из серии. То есть мы поймем стратегию, когда мы видим 3–4–5 таких встреч, а не вот этот один разговор. Но стоит отметить как минимум две вещи. Первое, Йоханн Вадефуль произнес фразу, закрепляющую конец вот этой бесконтактной стратегии изоляции. Он сказал: дипломатия — это для того, чтобы говорить с противниками, а не с друзьями. Не надо нас судить за то, что мы с ними говорим. Это высвобождает внутриполитический ресурс для возобновления или повторения такого контакта в любой выгодный момент времени. То есть это важно, чтобы не каждый раз проводить драматургию, объясняющую медиа и избирателю, а почему это теперь мы с ними разговариваем. И второе — это встреча, на которой речь шла об Украине, об этом сказал сам Вадефуль, и в которой не участвовали ни другие европейцы, ни сами украинцы. Это тоже конец определенной входной установки Берлина «Nothing about Ukraine without Ukraine», «Ничего об Украине без Украины», где любым содержательным разговором предварялось условие проводничества. Берлин себя видел как проводник, как заступник, защитник. Да, как бы сторона, стоящая с одной стороны войны, но при этом не собирающаяся ничего обсуждать, потому что это российско-украинская война.
Александр Баунов: Посредник в челночной дипломатии, а не носитель как бы собственной дипломатии. Вот есть Украина, и просто нужно посредничать, нужно быть медиумом, но не нужно выдвигать никакие собственные в этом отношении, ну, не знаю, требования, кроме требования отстать от Украины, прекратить войну и так далее.
Алекс Юсупов: А это теперь означает, что Берлин признает свою конфликтную роль. Мы сторона конфликта. Может быть, это не тот же самый конфликт, что и российско-украинский, это надстроенный или окружающий его контекст. Но это конфликтная страна. Это разговор в стиле холодной войны, про это Вадефуль тоже сказал, в котором максимальное напряжение военного риска всегда сопровождалось дипломатическим усилием. То есть мы видим отсылку, это времена скорее Гельмута Шмидта. Это времена, когда ФРГ, тогда еще разделенная Западная Германия, в составе НАТО наращивала потенциал конфликтный, конфронтационный, при этом пыталась его завязать на дипломатические каналы, которых вот у Берлина не было, надо их вернуть и выстроить. Это важное событие, это все разворачивает стратегию, хотя, опять же, мы должны посмотреть, как это будет развиваться, как это будет продолжаться и в какой момент к этому добавится содержательная повестка. Пока речь шла об инфраструктуре. Вот у нас произошло восстановление прямой межправительственной инфраструктуры договоров тех людей, кто отвечают за такие вопросы. Это, кстати, в том числе реакция Мерца на критику изнутри партии и, в общем-то, из электората, почему нашими судьбами занимаются Уиткофф и Кушнер.
Александр Баунов: А немецким комментаторам тебе не кажется, что Россия это воспринимает исключительно как слабость, да, если ещё не уступку, ничего не уступлено, хотя уступлена сама стратегия изоляции, а слабость, потому что российская стратегия всегда была такая: ну, куда они денутся, они к нам всё равно рано или поздно приползут, главное дотерпеть и не срываться раньше времени в какое-то потакание, да. Вот видите, мы же говорили, вот они сами приползли, сами запросили встречу, сами пришли на нашу территорию, ну и, видимо, дальше сами делают какой-то следующий шаг. На мой взгляд, собственно, Москва-то это видит именно так. Вот мы продавили встречу, а дальше мы продавим уступки. А будем при этом бить по Киеву, и немцы будут сидеть смотреть, как избивают младенцев, так сказать, и рано или поздно их бессилие подтолкнет их к тому, чтобы завершить войну за счет жертвы, да, а не за счет агрессора. Тем более что это и проще.
Алекс Юсупов: Я понимаю тот риск, о котором ты говоришь, то есть насколько тут подкрепляется стратегия действий России какими-то нашими действиями, она подтверждает картинку мира, в которой Москва и так находится. Но, во-первых, она и так в ней находится. Как бы, по-моему, ничего, что бы ни делал Берлин или другая столица, не в состоянии нарисовать другую картину мира в российской внешней политике. Это первое. А второе... Именно потому, что российская внешняя политика гораздо более цинична, чем европейская. Она понимает, что язык, внешний вид, репутационные расходы, издержки — это как раз-таки проблемы европейцев. То, что им приходится, раз они заняли одну позицию, поддерживать, им приходится отчитываться перед внутренними целевыми группами, перед населением, им приходится сохранить лицо, если они сказали «А», то говорить «Б». И в этом, скажем так, ракурсе то, что Берлин готов высвободиться от обязательств прошлых нескольких лет, даже по отношению к самому себе, готов начать действовать иначе, несмотря на то, что это, возможно, будет выглядеть как некий прогиб. Это же на самом деле сближение концепции. Да, Берлин в чем-то обесценил или поставил точку на своей предыдущей стратегии. Окей. Надо понимать контекст, в котором это происходит. Тот же самый Йоханн Вадефуль буквально недели до этого дал интервью магистральному такому журналисту Германии Паулю Ронсхаймеру, который работает в «Аксель Шпрингер», в издательстве «Бильд». Это большие форматы, десятки миллионов просмотров. И он там высказал тейк, который невозможно было себе представить от министра иностранных дел 22, 23, 24, 25 годов. А именно: мы поддерживаем Украину в таком объеме финансовом, что мы хотели бы видеть большее количество оборонных заказов именно у наших оборонных концернов. Это первый месседж. Второй месседж в том же самом интервью, пять минут спустя или десять. Молодые мужчины должны быть в Украине в достаточном количестве. Это их проблема. И мы знаем их адреса в Германии и готовы ассистировать правительству Украины в попытке их вернуть. И еще буквально несколько дней спустя Маркус Зёдер, который председательствует в баварской сестринской партии, то есть это второй после Мерца во многом в партийной иерархии человек христианской демократии, уже открытым текстом сказал, что молодые обороноспособные украинцы, им не место здесь, им место там. То есть, если мы сложим все вот эти вещи, это проступает, и тут я описываю, как это может выглядеть с российской стороны, проступает возвращение дефиниции национальных интересов Германии, которого долго не было, потому что современная Германия определяла свои интересы только как европейские. Она сразу перепрыгивала на наднациональный уровень, говорила: наши интересы — это интересы усредненные, но при этом и общие, обобществленные интересы Европейского союза.
Александр Баунов: Ну, потому что для германской государственности национальные интересы, отделенные от европейских, обременены такими историческими грузами, которые тянут на дно, что они, конечно, перепрыгивают национальные интересы, сразу переходят к европейскому. Это в некотором смысле даже было прописано как ее такая обязанность послевоенная — приоритизировать интересы Европы, а не нации, потому что с нацией они уже наигрались к тому моменту.
Алекс Юсупов: Но именно это начинает меняться вот в этих отдельных телодвижениях. Проговаривания о раздельности интересов Украины и Германии такого не было. Интересы можно было на экспертном уровне разделять, на политическом уровне этого нельзя было делать, потому что это было сопряжено вот с теми репутационными издержками, когда те же политики спрашивали: стоп, мы все-таки поддержим Украину как часть нашего блока интересов безопасности, или это другой блок интересов безопасности. То же самое мы видим с дипломатией по отношению к Москве. Да, в открытую мы будем говорить, что российская дипломатия пуста, там не на что опереться и там нет готовности к миру. Феноменологически происходит и здесь возвращение к описанию собственных интересов. Есть немецкий интерес предотвратить супербольшую войну, учитывая пик конфронтационный, Лейпцигский аэропорт, пролеты дронов, риски, которые растут там от Полярного круга до черноморского театра. Есть вот эта концепция 70–80-х годов, и в нее, кажется, возвращается Йоханн Вадефуль, что максимальный уровень конфронтации должен всегда сопровождаться активной дипломатией. И пусть она в отдельном разговоре ничего не генерирует, но это работает только как две штуки.
Александр Баунов: Я понимаю эту аргументацию, потому что всегда говорят: ну смотрите, мир был на пороге ядерной войны во время Карибского кризиса, и вот мы тем не менее продолжался какой-то разговор, тогда, правда, был затруднён, пришлось говорить в эфире, но тем не менее. Или вот, пожалуйста, другой пик холодной войны, размещение ракет в Европе происходило параллельно с продолжением нефтегазовой торговли между Советским Союзом и Европой. Давайте делать так. Но разница, конечно, в том, что войны-то не было. Всё равно это было, что называется, на пороге. Да, не было мировой войны в тот момент, но не было и большой локальной войны, потому что, условно говоря, Кеннеди не попал, не напал на Кубу. Если бы Кеннеди напал на Кубу, ну, напал, выслал бы туда какой-то десант американский, я не знаю, как бы разрешился в этом случае Карибский кризис. Вот если обернуть ситуацию на Европу, вот сейчас Россия таки совершила вооруженное вторжение, то есть совершила то, на что страны — участники блоков во время холодной войны не решались на самом деле. То есть это новая ситуация. Ты не можешь говорить: вот в холодную войну мы так делали, и сейчас мы можем так делать. Мы не там находимся, где мы были в холодную войну. Мы в гораздо худшем положении сейчас.
Алекс Юсупов: Абсолютно с тобой согласен. Но грамматика, скажем, инструментарий министра иностранных дел Германии состоит из этих двух вещей. Одной, и она всегда была преувеличена в инструментарии, это был дипломатический. То есть вот с момента объединения Германии, когда показалось, что история закончилась, то есть вот в отдельном конкретном немецком кейсе произошел Фукуяма, история навсегда закончилась. Все эти отношения будут стабильными, дружескими, европейская интеграция будет режимом, вовлекающим в себя все более новые зоны, территории, общества, там будет происходить экономический эффект соучастия в достатке и даже в процветании, и этим будут закрываться исторические, архитектурные, территориальные и политические проблемы. Это даже в ближайшем окружении не работает. Условно, на Западных Балканах это даже не работает, где Европейский союз уже полностью окружил страны типа Сербии и все равно не в состоянии гармонизировать, решить внешнеполитические конфликты. А на большом восточном направлении это уж совсем не работает. Тогда получается, что о чем идет речь? Речь идет о том, и об этом-то с 22-го года в Германии идет разговор под грифом Zeitenwende, смена эпох, восстановление вот этой второй опорной точки любой внешнеполитической деятельности, именно военная ресурсность. Убедительная, в которую верят и союзники, которые ценят твоё обязательство их защищать. Ну вот Литва. В Литве размещена первая немецкая бригада. Это для Германии абсолютно феноменальная история, потому что это первое постоянное военное присутствие этой страны за своими пределами вообще. Не в рамках миссии или мандата временного, ограниченного, а постоянного.
Александр Баунов: Я помню, как в Югославии, когда участвовали немецкие вооруженные силы в операции во время войны против Милошевича из-за Косова, там тоже какие были моральные проблемы, как это немецкие вооруженные силы будут действовать за пределами Германии, это же неслыханно.
Алекс Юсупов: Да, а это было в разы меньше, потому что это было ограничено, и там в основном действовал сначала это был люфтваффе, потом это был KFOR, понятно, но это как бы вот это, и мы сейчас за несколько лет достигли точки, в которой и оборонные бюджеты, и преобразование немецкого общества, возвращение, возможное возвращение воинского призыва. Сейчас у нас вернули воинскую службу, это еще не общий призыв, но призыв не за горами. Если вот эта воинская служба добровольная не сгенерирует достаточного количества рекрутов для показателей определенных бундесвера, тогда включится призыв, который, казалось бы, был преодолен вообще. Вопрос...
Александр Баунов: В каком году отменили призыв? Я забыл.
Алекс Юсупов: Призыв был остановлен в 2011 году. То есть он был как юридическая норма...
Александр Баунов: То есть недавно вообще.
Алекс Юсупов: Абсолютно недавно, хотя 20 лет до этого он уже не был классическим призывом. Это была такая полулотерейная, полунепонятная бюрократическая схема, в которой далеко не всем здоровым представителям одной когорты, одного поколения даже письма приходили, потому что не было запроса. Бундесвер должен был становиться мобильной, современной экспедиционной армией, которая должна была участвовать под эгидой Организации Объединённых Наций или другим мандатом в стабилизации каких-то третьих театров далеко за пределами Европы, за исключением постъюгославских конфликтов. Призыв. У нас не безлимитный, по сути, юридически безлимитный оборонный бюджет, что абсолютно нонсенс. Он уже сейчас превышает отдельно взятый французский, отдельно взятый британский. Через несколько лет у него есть шанс превысить их в комбинации, что вообще нужно понять, потому что Германия, в отличие от Франции, от Соединенного Королевства, отдельно взятых, не ядерная держава, у нее нет экспедиционных флотов, у нее не очень сильно развиты спецслужбы, у нее нет большого количества спутниковых констелляций, у бундесвера всего два спутника. То есть эти деньги являются реакцией на нападение на Украину и на приход Дональда Трампа в комбинации. То есть важно понимать, что это две вещи совершили это. И вот теперь, в 2026 год, кажется, я думаю, в федеральной канцелярии тем годом, когда вот есть две колонны, две опоры. Есть убедительная существенная перестройка, в том числе и промышленности, на оборонные рельсы, и есть дефиниция собственных интересов, которая позволяет альтернировать, позволяет их комбинировать, разводить и разговаривать с Москвой как с противником, не вызывая при этом ощущения, что это наивная, беззубая попытка выпросить, вымолить себе передышку. Вот я думаю, с таким кредо Вадефуль идёт на эти разговоры, и это новая ситуация, безусловно.
Александр Баунов: Мы проскочили фактор внутреннего спроса на такие контакты. Вот ты говоришь, социал-демократы делегировали это своим старшим партнёрам по правительству, чтобы не тащить вот этот груз неудачной и не всегда прозрачной политики в отношении России. Но, может быть, они понаблюдают, посмотрят, как их партнёры старшие, то есть христианские демократы, провалятся, не договорятся ни о чём с Москвой, и тут выйдут такие социал-демократы и скажут: вот, а мы умеем, мы договоримся. А к этому моменту население будет уже так напугано чем-то, я не знаю, угрозами, дронами, ещё чем-нибудь, что скажут: давайте уже быстрее договаривайтесь. То есть каков спрос, вообще говоря, у немецкого в таких случаях обычно медийный штамп звучит «бюргера», да, немецкого горожанина, на самом деле у немецкого избирателя, хотя почему горожанина, а селяне, селяне тоже субъектны.
Алекс Юсупов: Бюргер просто гражданин.
Александр Баунов: Гражданин, да. Гражданин города сначала, да, горожанин, а потом уже гражданин всего государства. В общем, у немецкого избирателя ведь есть какой-то спрос на вот это самое, на остполитик новую, да, пусть там Путин воюет в Украине. Мы уже поняли, что это их какой-то странный между собой спор. На нас он нападать не будет, если мы не будем очень помогать украинцам. И давайте уже мы перестанем ему помогать, выведем себя из зоны риска или там как-то заставим их принять условия Москвы. И, ну, действительно же, не устраивать же мировую войну из-за двух маленьких городов, названия которых мы там никогда не слышали, думает немецкий обыватель. И это его раздумье подхватывает часть немецкого политического класса, и мы видим, как левые растут, хотя слева я не очень понимаю, «Левые» которые, да, потому что «Левые» вроде бы сначала были очень за примирение с Россией и за то, чтобы приостановить помощь Украине, теперь вроде бы они как-то поменялись, есть еще АдГ, в которой тоже, я так понимаю, нет какой-то стопроцентно консолидированной позиции, но тем не менее, вот как ты оцениваешь этот запрос среди немцев обычных на то, чтобы бог с ним, с Путиным, пусть он злой, но мало ли в мире злодеев, давайте все равно помиримся, чтобы по нам не били?
Алекс Юсупов: Пожалуй, да, пожалуй, я чуть-чуть, с твоего позволения, разверну формулировку. Есть два запроса, которые по-разному накладываются с перехлёстом. Есть один очень большой запрос на то, чтобы это закончилось. Вот прям вот так недифференцированно. И в это, в кавычках, включается все. Риски большой войны, военные траты, энергетические цены, расходы на беженцев, которые перед каждой зимой в проекциях могут вырасти в несколько раз. Зима, если будет очень холодная, Россия будет сильно бомбить украинские города. Понятно, что Германия опять станет по своему размеру основной страной, принимающей новые движения людей, которые пытаются перезимовать где-то в работающих городах. То есть на вот это все есть запрос, как это закончится. И он распределяется по всем партиям более-менее одинаково, и именно на него стали реагировать центристские политики, в том числе Мерц и Вадефуль, потому что они чувствуют, что это не русофильский или антиукраинский запрос, а это вполне себе запрос, который может быть от профсоюзных, от бизнес-кругов, которые беспокоятся о деиндустриализации, беспокоятся о растущих нагрузках, беспокоятся о рисках, которые связаны с их инфраструктурными уязвимостями, да, то есть трассы, провода, логистика, склады и так далее. То есть это такой общий запрос, он совершенно не обязательно пророссийский или там проукраинский, он вот такой общий. В нем внутри есть достаточно четко прослеживаемый, буквально на днях вышел последний опрос близкой к бундесверу социологической службы, которая показывает, что несмотря на все вот это, общее согласие абсолютного большинства тех самых бюргеров, граждан Германии, на продолжение военной поддержки Украины сохраняется 54–55%. На пятом году войны это все еще очень большая цифра. И я подозреваю, что цифра сильно больше того, чего ожидали российские аналитики заранее, считая, что Германия схлопнется сразу или через годик. То есть есть понимание, что нужна армия, и эпоха мирного дивиденда прошла, когда можно было просто на нее не тратить. Собственно, американские и натовские претензии к Германии, которая никогда не тратила даже 2%, то, что давно было полуобязательным правилом с ВВП, а сейчас у нас 5. Пардон, у нас 5.
Александр Баунов: 5% ВВП идет сейчас на армию?
Алекс Юсупов: Да, да. У них будет, конечно, полтора инфраструктурная, потому что каждый километр автобана и метр железной дороги в Германии, он и оборонный в том числе, учитывая, что союзнические войска должны будут передвигаться в любую сторону, в любой театр конфликта с Россией, они не могут не передвигаться по Германии. Но 5% в то время, как в длинное меркелевское время мы не набирали двух с большим. И это была политическая позиция. Мы не будем тратить эти деньги, если есть на что их потратить. Общественный консенсус такой, что да, надо тратить эти деньги на оборону. Нельзя планировать, нельзя наивно, голубоглазо смотреть в будущее и ожидать, что ничего не произойдет. Потрясение 2022 года — это в том числе разочарование в том, что вот этот один из стабильных якорей, который должен был нести на себе немецкую картину мира в XXI веке, оказался предательски зыбким и был использован против Европы.
Александр Баунов: Да, честно говоря, это, я думаю, что было для многих потрясением, потому что политика ингейджмента диктатуры, в общем-то, срабатывала более или менее быстрее и медленнее. Но если ты начинал диктатуру увлекать в экономическую деятельность совместную, то там рос вот этот слой людей, заинтересованных в том, чтобы страна была более открытой, более сторонников стандартизации собственного государства. Давайте перестанем быть исключениями, страной со странностями. Приблизимся к тем государствам, которые являются источником нашего богатства, нашей внешней торговли. И в этом отношении, насколько можно было предугадать, ведь это же действительно не с точки зрения рационального выбора рациональных решений. Это же действительно было невыгодно, как Меркель рассуждала. Советский Союз был привязан к энергетической торговле с Европой, и, несмотря на все обострения в период холодной войны, он всё-таки не развязал войну в Европе. Путинская Россия ещё больше привязана к энергетической и прочей торговле с Европой, с Германией в частности. И она тоже не развяжет войну в Европе, потому что они дураки, что ли, себя лишать источников собственных доходов, собственного импорта и так далее. Это же была довольно рациональная стратегия, разобраться. Это же какой-то сюрприз был, я думаю, для немцев, что это не сработало.
Алекс Юсупов: Конечно. Господи, ну даже там произошедшая на днях, по сути, экспроприация активов Metro AG, гигантской немецкой компании, которая продолжала оставаться в России, да? Это же все еще длинные шаги, ну там передача под внешнее управление, я так понимаю, юридический термин, по сути, понятно, что это изъятие активов. То есть это же все еще попытки сосчитать рациональность со стороны визави, со стороны Кремля. Нет же тезиса, что Кремль нерационален. Есть тезис, что мы не понимаем, как он подсчитывает свои выгоды, цели и издержки. Рациональность как общая модель, где взвешиваются за и против, риски и цели, никто не считает, что Кремль нерационален. Но стало понятно, что у нас это вообще не общая схема. У нас разные мультипликаторы, мы по-разному определяем издержки, мы по-разному распределяем экономическую и физическую боль в наших обществах, кто в итоге платит, кто жизнью, кто деньгой за внешнеполитический курс. Ты знаешь, еще мне важно проговорить вещь, которая никогда не звучит при оценке политики Меркель. Меркель точно так же, как и большинство населения ГДР, она восточная немка по своей социализации, за несколько недель до падения стены не предполагала, что это случится. То есть важнейшее событие ее жизни и жизни ее поколения произошло внезапно и произошло потому, что получилось его дождаться. Покупка времени, с точки зрения многих политиков, это абсолютно рациональное решение. Если ты не можешь своими силами разломить ситуацию сейчас, у тебя нет ни силового, ни коммерческого варианта изменить Россию, значит, надо купить время и подождать. А что будет через 5, 10, 15, 20 лет? Это на самом деле рациональный подход. Его можно критиковать идейно и морально, но, опять же, взвешивая варианты действия, ничего не делать и подождать для многих политиков всегда в диапазоне их опций. И очень часто, особенно вот люди, которые привыкли к тому, что они не короли Вселенной, но они не президенты Соединенных Штатов, и они не собираются начать войну, они не будут менять режим на Красной площади, придется подождать с Владимиром Путиным, вернемся к вопросу через 5 лет, через 10, через 15. Ошибка историческая была в том, что у Путина оказалось больше времени, чем у всех тех, кто ждал, что будет что-то после него. Но это же не изначальная ошибка, а это серия предположений о том, какие варианты действия будут на следующем развороте. Теперь к твоему правильному замечанию, что как бы в этом подходе к такой, знаешь, доместикации, попытке вот на одном уровне, на одном полете рациональности закопать ситуацию и соучаствовать в выгоде, да, что это, конечно, провалилось. Да, это провалилось, и поэтому такая аллергия к «просто попробуем». Мы приходим к упомянутой «Альтернативе для Германии» и крайне левому союзу Сары Вагенкнехт, то есть у нас крайне правая, очень сильная электорально радикальная оппозиция и не очень сильная, но все равно успешная левая радикальная оппозиция. Их по внешней политике единит позиция «немедленно останавливаем поддержку Украины, это чуждая нашим национальным интересам война». И как только она остановится, ну просто потому что Россия выиграет, не проговаривается, понятно, в их теории мира, то есть останавливаем поддержку, Украине приходится принять условия мира, война останавливается, после этого сразу вступаем в чисто коммерческие меркантильные отношения и превращаемся в своего рода большую Швейцарию. При этом эти люди не замечают, что даже маленькая Швейцария буквально на днях проголосовала против, на референдуме, который должен был расслабить их позицию по отношению к России, проголосовала против. То есть в концепции этих людей есть возможность быть на острове, быть на другой планете, не быть связанным ни союзническими отношениями, ни экономическими взаимозависимостями. И вот просто все, остановим, не будем участвовать, будем просто торговать и газ покупать. И это популярная позиция, и поэтому ты прав, что есть внутренний запрос на нее, но ты начинаешь говорить о ней с тем же энергетическим бизнесом, вот в Германии четыре крупных энергоконцерна, там RWE, E.ON, Uniper, никто из них не хочет российского газа. Просто потому, что стало понятно, что на него нельзя положиться. Причем по целому ряду причин. Не только потому, что нельзя доверять обещаниям Алексея Миллера, а потому что, оказывается, можно взорвать эту инфраструктуру, спустившись сюда на аквалангах просто вот так. Получается, что...
Александр Баунов: Практически с любительской лодки, да, и даже без применения вооруженных сил.
Алекс Юсупов: Важно понимать, что дешевизна — это не единственный фактор принятия решений. Надежность как минимум также принципиально важна, а вот про надежность все сказано, ее просто нет. И 10 тысяч причин, по которым возобновление завтрашних российских энергопоставок послезавтра может снова завершиться, означает, что если мы пытаемся в этом непонятном мире выстроить энергетическую стратегию на десятилетие, то уже все, уже российские энергоносители не удовлетворяют критерию надежности.
Александр Баунов: Ты же видишь российскую картину мира, ну, картина мира руководства, во всяком случае, они ее транслируют, я не знаю, насколько их внутреннее видение отличается от того, что делается, говорится публично. Думаю, что в случае ключевых персонажей не сильно отличается. Они считают, что, во-первых, вся эта участие в поддержке Украины не является волей немецкого народа и немецкого бизнеса, что немецкий бизнес стоит на низком старте, чтобы броситься и побежать обратно торговать, получать выгоду, и что всё это продиктовано, раньше говорил, Соединёнными Штатами, тут облом случился, с одной стороны, хорошо, мы с Соединёнными Штатами, мы, в смысле, Кремль, Москва, стали налаживать какие-то сепаратные от Европы отношения, разбили вот эту евроатлантическую солидарность, с другой выяснилось, что, оказывается, не Соединённые Штаты диктовали поддержку Украины, а, оказывается, Европа и без такого диктата со стороны Соединённых Штатов продолжает не быть нейтральной в этой войне, ну, тогда это значит какие-то вот плохие элиты, а есть хороший народ и хороший бизнес. Ну, понятно, что в народе и в бизнесе тоже есть плохие, но в целом хороший народ и хороший бизнес, а им мешают плохие политики. Нужно только привести правильных политиков к власти, и всё само собой уже исправится. Вот такая картина. Насколько, судя по тому, что ты говоришь, она не очень, не очень соответствует действительности даже в бизнесе, который вообще думает про деньги, а не про ценности.
Алекс Юсупов: У немецкого большого бизнеса на горизонте будет поколенческий проект восстановления Украины, который будет, уже сейчас-то понятно, в разы более масштабным и более выгодным для конкретных участвующих, чем план Маршалла по восстановлению Германии. Эти люди умеют считать. И они понимают, что рынки российские... Там, знаешь, такая комбинация. Есть некий сегмент немецкого бизнеса, для которых российские рынки были альфой и омегой, это было очень важно, и они в них пользовались и доступом, и привилегированной ролью, и пиететом, особенно вот в эпоху Шрёдера—Путина, и поэтому они за них держались очень сильно, им очень сложно с ними расставаться. Но доля этих бизнесов в общенемецкой экономической картине, то есть особо озабоченных Россией, она не очень большая. И вот это, конечно же, я не знаю, наверное, тоже понимают в Москве, что это не асимметричная история. Есть условный производитель тракторов, которому в Краснодаре очень важно иметь фабрику, но это средний бизнес. А есть энергетические концерны, которым лучше протянуть в Алжир новый газопровод, диверсифицировать и заниматься решением задач на 50 лет без рисков попасть в заложники очередному непредвиденному событию, исходящему из Кремля. Да. И то, что ты описал, мы вот перефразировав, пересказав то, как Кремль и его властный аппарат смотрят на Европу, но он же также смотрел на Украину, по сути. Хороший народ, плохие элиты, экономические интересы стоят немножко... Абсолютно то же самое. И это же нам как раз-таки показывает качество вот этой онтологической картинки мира. Понятно, что по себе судят о других. Но я не знаю, где там фильтрация в этом властном аппарате. Там, где люди, понимающие, что наносное, а что реально, они видят так, что как раз таки представить себе, что Европа без внешней дисциплины, без Байдена, будет продолжать поддерживать Украину и все больше определять свои собственные будущие интересы вне американской, в кавычках, указки. Ну так это же является разрушением этой картинки мира. Нет ни одного доказательства во втором президентстве Трампа. Он на пике своей политической, уже нисходящий идет после midterms. Вот мы уже почти до апогея дошли. И, в общем-то, посмотрим, как это скажется на ожиданиях. И, кстати, возвращаясь к Вадефулю, сделать заявку на прямой разговорный канал именно до того, как начнет закатываться чисто по графику звезда администрации Трампа, это тоже важный тайминг, это сыграло свою роль. Но нет же ни одного примера, ничего конкретного, где Дональд Трамп мог бы, несмотря на весь свой стиль, дисрупцию, давление, заставить европейцев отказаться от какого-то корневого интереса хотя бы ненамного. Не корневым интересом, да, он громит нас и давит, и это дорого, и это вызывает большое количество стресса в системе, но корневые интересы, и тут, возможно, в Москве не понимают, что завязать архитектуру вместе с Украиной в систему, в которой шансы большой войны будут, можно будет ими управлять, и у Украины будет будущее после войны в европейской системе и экономической безопасности, что это корневой интерес. Вот это все. Это купили все, включая вот этот опрос. Можем там для твоих слушателей, зрителей его там закрепить ссылку. Эти опросы показывают в 2026 году: все еще большинство немцев считают перевооружение правильным, военную помощь Украине правильной, санкции правильными. Пусть это все плохо, и нам бы хотелось закончить, но нету сомнения большинства в том, что это важно делать.
Александр Баунов: Ну, по поводу, естественно, присоединения Украины к ЕС и к НАТО, это уже дискуссия, это уже не само собой разумеющийся вопрос.
Алекс Юсупов: Конечно, и это как раз-таки показывает, что существует концепция собственных интересов, что это не только политический язык, где достаточно один раз Брюсселю прокламировать. Нет, люди понимают, что есть градации, что не все бинарно, что у Украины должно быть европейское будущее, но брать на себя риски, проблемы и издержки, связанные с их допуском, это отдельная большая сложная тема. То есть мы же видим, что Европейский союз уже сейчас вступил в траекторию таких разных предбанников. Отношения с Соединенным Королевством, с Лондоном очень близки, но про Brexit мы просто не вспоминаем, это травма. Но, по сути, мы даже еще ближе начинаем сотрудничать в военных вопросах, чем до Brexit. В Исландии референдум прошел против вступления, но Брюссель очень был бы рад придумать собственную модель. Для Канады совершенно новое франшизного типа членства ассоциированное.
Александр Баунов: Уже придумали механизм, кстати, как Канаду подключить к...?
Алекс Юсупов: Три разных схемы я видел, то есть есть задача, есть как бы аппарат работает, есть юристы, которые занимаются этим вопросом. То есть понятно, что дефиниция интересов означает, что вот эта идеалистическая история про единое пространство равноправных стран-членов, у которых у каждого есть право вето, но это закончилось, собственно, с Будапештом самое позднее, да? Или совсем другими историями.
Александр Баунов: Ну, ты имеешь в виду, когда Венгрия стала фактически чем-то там она? Троянским конем? Не знаю, спойлером кто она там была? При Орбане. Ты это имеешь в виду?
Алекс Юсупов: Да, да. История про то, что финансовая стабильность важна, но в какой-то момент нужно быть готовым, может быть, даже исключить страну из еврозоны. Это уже Греция, это уже 2011 год. То есть как бы идея того, что можно иметь европейское будущее, участвовать и в безопасности, и в процветании, но при этом, да, клуб равных стран-основательниц, который был в ЕС, еще в европейских сообществах, а потом в Европейском союзе, да, это прошло. В этом тоже нет никакого секрета. Можно Киеву сказать одновременно, что мы с вами повязаны, но мы с вами не общность, не идентичные политические единицы. У вас ваше население, ваши выборы и ваша легитимность, у нас своя. И вот есть и конституционный вердикт немецкого конституционного суда, который говорит: до тех пор, пока нет европейского народа, неотличимого больше от народов, разбитых по отдельным обществам, понятно, что всегда источником легитимности будет национальный выбор и потом мандат, который из него выводится. Военное время, это означает: мы готовы брать на себя гигантские расходы, мы готовы восстановить Украину, мы готовы видеть будущее только с Украиной. Это абсолютно не означает, что Украина встает на одну ступень с Нидерландами, Бельгией, Италией, Францией и Германией.
Александр Баунов: Но официально-то провозглашено все-таки будущее членства, открытые переговоры именно о равноправном членстве.
Алекс Юсупов: Да, но тут надо понимать, что есть официальное провозглашение. Вот мы вернемся к вопросу о ценности языка и значит ли это, что не получится действовать иначе. То есть, если раньше к наивным европейцам претензия заключалась в том, что вы что-то сказали, и вы станете заложниками вашего собственного языка. Ну вот, господи, ну что, мы сейчас не будем это обсуждать, но отмена французской инициативы по Усманову показывает, что если ты определил свой собственный интерес, твоя субъектность может заключаться в том, что ты закрываешь глаза на то, что ты говорил вчера, позавчера и позапозавчера. Цинично ли это? Да. Является ли это более похожим на российский подход к внешней политике подходом? Тоже да. Почему? Я думаю, что это не только плохо. Это не только про то, что европейцы прогибаются, и мы выиграем. Это про то, что они тоже начинают говорить таким холодным языком интересов.
Александр Баунов: Да, это было удивительно, но, видимо, Франция не оставила выбора. Либо, так сказать, санкции не продлеваются вообще, либо из-под них изымается, если исключается определенный человек, и но тут, видимо, даже у Германии не хватило влияния для того, чтобы заставить Францию как-то отказаться от этого, что тоже для меня довольно удивительно. Но, видимо, Париж был непреклонен. Сказал: либо никак, либо так. Либо мы продлеваем без Усманова, либо мы не продлеваем вообще. Так, я понимаю, было дело.
Алекс Юсупов: Выглядит так. Я не знаю, вот здесь подноготную, и мне не очень понятна внутрифранцузская кухня, но выглядит это именно так. Выглядит это так, что Париж в этом... Вот у Берлина нет еще или никогда не было такого великодержавного отношения к международному праву, когда возникает raison d'état, да, то можно его и как бы отодвинуть. В Париже так делают, и вот они так сделали. И тут, да, важно понимать, что близость Парижа и Берлина заключается в том числе в том, что Берлин очень осторожно выбирает те темы, по которым он готов максимально конфликтовать. Вот это про общность интересов. Да, между Берлином и Парижем нету максимы, что Берлин всегда будет за ценности, а Париж будет за интерес. Так это тоже уже не работает.
Александр Баунов: Меня просто удивило, когда ты сказал, что там кризисы на американском, российском, израильском направлении причина понятна, на польском чуть менее понятна, а на французском я вообще как-то упустил, что вот эта пятая лапа, пятая нога как-то тоже стоит нетвердо.
Алекс Юсупов: Я могу сказать тебе, потому что... Стабилен вот этот статус-кво, но анализ будущего расходится. Мы уже с тобой поговорили о том, что ответом Мерца и, в общем-то, Олафа Шольца на кризис в Европе является более тесная привязка к Вашингтону, в то время как традиционно парижско-голлистский подход — это сейчас инвестировать в независимую от американцев ядерную инфраструктуру. Они ведут переговоры с Финляндией, с Германией о разделении нагрузки своих ядерных сил. О развитии Европейского союза. Несколько раз Макрон еще в адрес Меркель в свое длинное президентство направлял предложение по внутренней реформе Европейского союза. Говорил: хватит принимать новых членов, мы должны сначала поменять правила. И только потом, как раз-таки, где будут разные клубы, разный вес вето, мы будем двигаться дальше. Меркель блокировала все это, и этим продолжает заниматься и Шольц, и Мерц.
Александр Баунов: Кстати, я вот подумал, что если действительно некая дисфункция внутри Евросоюза существует в сфере принятия решений, есть обещание принять Украину, то можно представить себе, ну, Украина... Есть ещё, между прочим, открытые переговоры с Турцией, есть открытые переговоры с Сербией, есть открытые переговоры со странами проблемными с точки зрения Западной Европы как минимум, и не только Западной. И, в общем, можно себе представить, что каким-то образом сначала Евросоюз поменяет как бы собственный модус, вот способ работы, способ функционирования, принятия решений, а потом уже в новый по обновленным правилам действующий союз, допустим, членов. Можно так себе представить, да.
Алекс Юсупов: Именно так, да. В общем, этот кризис заключается в том, что Берлин и Париж не могут вместе двигаться дальше. То есть они, да, держат планку, но вот просто как это дальше должно развиваться, мы видим и по инициативам дипломатическим. Была фаза, где Макрон полностью стал игнорировать Берлин, там звонил в Москву. Никогда не забуду разговор с одним таким видным французским дипломатом, который сказал мне, что его мучают ночные кошмары, что президент Макрон утром, он включит телевидение, увидит президента Макрона на Красной площади, потому что он, никого не посвящая в это, решил туда полететь, а ему придется европейским союзникам, в том числе немцам, объяснять, что происходит. То есть есть, что делать дальше. Вот на этот вопрос нет французско-немецкого ответа. А без него, конечно, мало что происходит.
Александр Баунов: Понятно, что Усманов был не такого масштаба фигурой, чтобы конфликтовать жестко с Францией, с немецким руководством.
Алекс Юсупов: Мне интересно, как тебе понятно, это ценность конкретных заложников, или что произошло? Или это сигналинг в Париже, что мы готовы разговаривать?
Александр Баунов: Ну, там, безусловно, есть ценность конкретных заложников. Я думаю, что это важно. Я думаю, что один из этих заложников, насколько я понимаю, был довольно близким к французскому руководству нынешнему. Там скандал мог продолжать развиваться дальше, связанный в том числе с каким-то лоббированием снятия санкций со стороны представителей руководства Франции. Там вот как-то так, да, в общих чертах. И ценность была не только в том, что они французские граждане, а что, видимо... Ну, в общем, это могло бы быть не последним словом в этом скандале. Вот что-то в этом роде, мне кажется, происходило. А все-таки в следующем году во Франции довольно судьбоносный в очередной раз выбор. А они там не так часто бывают, как во многих других местах. Вот мне так представляется это. То есть и ценность выкупа своих важна, но и те, кто это свои, и цена, в общем, они сопоставив, видимо, риски и издержки, и приняли такое решение. Я не уверен, что оно единственно верное, но это действительно... Может быть, у меня даже и не хватает, и у всех нас не хватает знаний, потому что решение не выглядит очевидным явно, но что-то они... Какой-то риск они видели гораздо более серьёзно, чем мы его, может быть, видим. Вот, и именно риск не столько для того, что Франция не смогла там вытащить своих граждан, но и то, что эти граждане, так сказать, в чем они могли бы быть обвинены дальше, или что они могли бы, может быть, рассказать, я не знаю, вот что-то в этом роде. Скажи мне, а кто вообще в мире немецкой политики, ну, скажем так, ну, по слову, пропутинский мне очень нравится, да, но вот готов отпустить вот эти ценности, не знаю, общеевропейские, моральные, какие угодно, ради вот интересов. Кто более пропутинский, крайне левый или крайне правый? АдГ или «Левые», или Сара? Ну, явно это не старые партии центра политического.
Алекс Юсупов: Смотри, ты, собственно, спрашивал и про Die Linke и смену их позиции в течение военных лет, она действительно произошла, и это связано с их расколом. Когда Сара Вагенкнехт, бывшая политикessa «Левых» Die Linke, вышла оттуда и организовала собственную партию, она забрала с собой существенную часть вот таких и политиков, и избирателей, которые любой ценой хотят остановить поддержку Украины. И если ты пытаешься проанализировать их политическую платформу, она очень знакома тебе должна быть по языку. То есть Вагенкнехт, по сути, говорит, что это война. Это война двух олигархических коррумпированных систем, что в Киеве, что в Москве. В окопах умирают простые люди. И тут решаются коммерческие интересы. И нечего нам подливать масло в огонь и еще кормить еще и наши оборонные концерны.
Александр Баунов: То есть она говорит, собственно, то, что говорят какие-нибудь, условно говоря, большие группы в соцсети «ВКонтакте», кстати говоря, и в России, и в некоторой степени в Украине тоже. Каких-то олигархов, начальства, политиков, а мы простые и так далее. Такая обычная история, которая встречается во время каждой войны.
Алекс Юсупов: Но при этом это абсолютно старомодная такая qui bono, кто зарабатывает на войне. Это левая позиция даже без российского угла. Это Бертольт Брехт. Это как бы любая война обогащает промышленника и политика и убивает человека, пролетария, простого человека. Здесь не обязательно видеть вот такой заказ или подыгрывание российской пропаганды, но она, безусловно, все равно в итоге, когда накладываешь друг на друга вот эти две, она выглядит родственной. Это так. Потому что советская пацифистская риторика иногда выглядела именно вот так. Она была пацифистской только на поверхности. При этом количественно, конечно, Сара Вагенкнехт — это вот эти условные 5% электората. То есть это важно, чтобы играть в игры в парламентах по формированию правительств в эпоху эрозии политического центра. Но это не массовый запрос. А вот массовый запрос на другую политику Берлина. Это, конечно, «Альтернатива для Германии». И тут есть два вектора разнонаправленных. Один заключается в том, что «Альтернатива для Германии» успешна потому, что они во всех вопросах пытаются найти альтернативу. Официальный мейнстрим против атомной энергии? Мы за. Он за равенство полов? Мы против. Он за то, чтобы в НАТО быть тесным союзником Соединенных Штатов? А мы за нейтральность. И в этот перечень альтернатив встраивается позиция по России. Вот вы такие ястребы антироссийские и прокиевские. Мы за хорошие добросовестные отношения. Тут включается... Это мемологический жанр цитат Бисмарка. Этой цитаты не было в работах Бисмарка, но она разошлась по всему интернету. Когда Россия и Германия дружат, в Европе царит мир и процветание. Он так никогда не говорил, но они выстраивают такую концепцию, что надо отринуть все это наносное и вернуться к, по сути, внешней политике великих держав. Если Берлин теперь будет...
Александр Баунов: Ну, это точно хочет, чтобы были концерты великих держав, конгресс, новые Ялты. Правда, на новые Ялты в Германии там у них место-то не завидное, но не важно.
Алекс Юсупов: Навстречу идет вектор, где уже есть конкретные, не эстетически похожие на кремлевский язык аргументы, а прям такие вот заинтересованные. Там есть большое количество электората из поздних переселенцев, тех, кого называют российскими немцами, из которых существенная часть, для них прямо важно нормализовать отношения с Россией. И идейные, потому что там родственники, и потому что им не нравится, когда очерняют какую-то идею дружбы народов по самым разным причинам. Это и есть, это конкретный запрос. Там есть люди, считающие, что, да, собственно, привилегированный бизнес, тот самый, с хорошими условиями, доступом к рынку, немецкая менеджерская строение российской энергетики. Это древний троп сочетаемости немецкой и российской экономик. Он не новый.
Александр Баунов: Русский лес, немецкий паровоз. Русские дрова, немецкий паровоз. Это еще Лев Троцкий.
Алекс Юсупов: Это вообще не новое. Им кажется, что вот это решение, в том числе решение текущих проблем, связанных с китайской конкуренцией, с ценовой политикой и так далее. Верните российский дешевый газ и пустите нас на тот рынок. Нас там любят. И включается много культурологии об особых отношениях. О том, что это очень близкие нации. О том, что есть особая роль там немецкого инженера, дворянина, генерала в России. Много лирики, много вот такого. И получается у «Альтернативы» комфортная клавиатура разных, скорее, пророссийских аргументов, включая конкретные связи политиков, делегаций, людей, которые ездят туда в пику мейнстриму, на Петербургский экономический форум, на Валдае наверняка мы увидим. То есть людей, которые в отсутствие вот этих обычных контактов, возвращаясь к Вадефулю, генерирует политический капитал из-за того, что нам не страшно. Нам не страшна критика, нам не страшны упреки в пятой колонне, в предательстве. Мы едем, мы разговариваем, и здесь вокруг этого есть еще такой мир высокой европейской культуры, потому что у них, у людей с крайне правого фланга есть еще и такой антимодернизм, да, то есть мы хотим оперу, мы хотим балет, мы хотим большую литературу, и это, естественно, привечается в России. Есть целая череда музыкантов. Даже у «Альтернативы для Германии» один из депутатов, Моздорф, он был преподавателем в Гнесинке до прошлого года. Есть в кругах вокруг Александра фон Бисмарка. Александр фон Бисмарк такой очень видный, одиозный общественный деятель. Ну, он родственник, хотя не прямой, он не потомок. В российской прессе его всегда называют, но он не потомок. Семья там большая. Вокруг него есть знаменитый дирижер Юстус Франц, и они выступают периодически на лучших сценах. Он выступает, дирижер приезжает на лучших сценах Российской Федерации. То есть это все еще оформляется вот таким культурологическим антимодерном.
Александр Баунов: Культурная дипломатия плюс антимодерн. Хотя я не очень понимаю, опера-то вполне у нас сейчас модерна. И то, что русские режиссеры ставят, в том числе на немецких оперных сценах.
Алекс Юсупов: Это тут. Поэтому, возвращаясь к твоему вопросу, да, «Альтернатива»... И знаешь, вышла только что книга, буквально на днях, трёх уже пожилых социал-демократов, Ральфа Штегнера, Рольфа Мютцениха, там есть Гернот Эрлер, там есть другие. Многих из них и критикуют за их старомодность и близость, ну или как бы вот их идейную приверженность остполитике, политике дипломатии с Москвой. У них в этой книге один аргумент, что сила «Альтернативы» и слабость социал-демократии в том, что отпустили российскую тему. Нельзя было отдавать ее им. Настолько она все-таки мобилизующая, популярная, что, дескать, вот, сами виноваты из тех 30 с чем-то процентов, иногда 40, которые набирает «Альтернатива», считайте 10 процентов, это просто люди, у которых болит сердце за российско-немецкие отношения. Такой у них тезис. Но к этому тезису добавляются последние региональные выборы в Мекленбурге — Передней Померании, где на первом месте «Альтернатива» и с небольшим отступом идет Социал-демократическая партия, правящая там, Мануэла Швезик, а Мекленбург — Передняя Померания, важная земля, потому что там заканчивались потоки, там всегда была история особых отношений с Советским Союзом, там есть порт Мукран, например, построенный в 50-х годах как альтернатива к гданьскому порту. Когда уже началась «Солидарность» и у властей ГДР началось переживание по поводу того, как они будут поддерживать связь с Советским Союзом, в том числе военную, был создан отдельный, он построен на мысике Мукран порт, который, по сути, связывает, ГДР связывал с Клайпедой в обход Польши. То есть тезис того, что у нас посередине есть ненадежная логистика и нужно связывать, это еще до «Северного потока» было. Это вот Мекленбург — Передняя Померания. И там... Это земля, в которой на последних метрах, буквально на последних метрах строится «Северный поток — 2». Администрация Байдена начала вводить санкции, чтобы остановить финализацию этой стройки.
Александр Баунов: И там же, по-моему, округ Меркель, где она избиралась.
Алекс Юсупов: Там округ Меркель, да, абсолютно. И местные власти, социал-демократы, придумали, в общем-то, обход для этих санкций. Они придумали частный фонд, которому передали деньги, и которому передал деньги «Газпром», и этот частный фонд стал оплачивать трубоукладочные суда для того, чтобы они последние метры докладывали, тем самым не подставляя государственные структуры Германии под американские санкции. Вот такая была история. Сейчас у них уже многие забыли. Но это была сенсационная история. Во-первых, потому что американцы санкционируют союзника. А во-вторых, потому что союзник оказался ушлый. И вот он вот так вот обходит юридически. Зачем я это рассказываю? На этих выборах социал-демократы все еще финишируют вторыми и будут лидерами в правительстве, потому что там очень сильный результат. Потому что там вот такая линия, Мануэла Швезик, лидерка, признает слепоту и наивность по отношению к России, выражает солидарность Украине, но все еще стоит на позиции, что нам нужны какие-то свои меркантильные, шкурные экономические связи. Может быть, в будущем тоже. То есть она достаточно отошла от предыдущего курса, чтобы не выглядеть как потенциально пятая колонна, при этом она еще забирает себе вот того самого избирателя, у которого остается только «Альтернатива», если он не хочет терять хотя бы идею будущих связей с Россией. И Мануэла Швезик будет министром-президенткой, будет лидером этой земли, вот сейчас идет формирование провинции. То есть есть какое-то вот это еще существующее на востоке Германии среднее место между принятием геополитических реалий, но не отказ от того, то есть не разворот на 180 градусов. В то время как разворот на 180 градусов, конечно же, был политикой федеральных правительств 2022 года.
Александр Баунов: Ну да, то есть у нее скорее... Да, мы были наивны, но это кончится. А нужен какой-то задел, и вот этот задел у нас какой-то будет. В общем, мы, в принципе, готовы, но не сейчас. Правильно я трактую то, что ты о ней говоришь?
Алекс Юсупов: Так бы она это не произнесла, но ты точно проанализировал посыл, который считывает избиратель.
Александр Баунов: Да, то есть рано или поздно, когда все придет в норму, мы с ними будем. Сейчас, чтобы закончить, я такой немец вообще не очень... еще опытный и вообще не немец, а вот у тебя нет ощущения, что среди голосующих русских немцев предыдущих волн, скажем так, больше сторонников или людей, которые склонны соглашаться с российской позицией, с российской пропагандой, чем среди тех иммигрантов, которые, естественно, приехали после 22-го года?
Алекс Юсупов: Ну, в такой формулировке это обследованный феномен. Есть достаточно данных о политических взглядах, о том, как они дрейфовали за последние пару десятилетий, потому что основное количество российских немцев, то есть их точнее называть поздними переселенцами, обычно проскальзывают российские немцы. Тут надо понимать, что российские они, потому что они из Российской империи, а не потому что они из Российской Федерации. А это, в свою очередь, означает, что их больше из Казахстана и Украины в сумме, чем из России современной. То есть это тоже не то, что это прямо россияне бывшие. Ну, советские немцы, можно сказать. Да. Они, во-первых, дрейфовали вместе с широкими консервативными кругами в сторону «Альтернативы для Германии» чуть быстрее, чем они, потому что во многом это был электорат, которому не нравилось то, что они не... Они же все равно мигранты, несмотря на то, что они граждане. И вот в этой мигрантской иерархии, особенно после 15-го года, когда Германия начала переваривать миллион человек, беженцев, соискателей убежища, пришедших с Ближнего Востока, включились распределительные конфликты, где многим ранее приехавшим казалось, что на них перестали обращать то внимание, которое им полагается. Плюс они еще и граждане. Особенность этой группы, что это и мигранты, и граждане. Такой второй группы нет. И она очень большая. Почти 2,5 миллиона человек. Это первая по численности постсоветская мигрантская группа. Сейчас на втором уровне украинцы. И плюс условно социология делит их на три типа. Очень условно. Там есть российские немцы, если ты и я встретим их на улице и даже пообщаемся, мы с тобой не поймем, что они приехали из Кыргызстана или Казахстана. Они полностью неотличимы от немцев третьего поколения, родившегося в Вуппертале, в Штутгарте, в Пфорцхайме, в Мюнхене. У них нет имен-фамилий, они часто религиозные, они часто сохраняли язык даже на протяжении нахождения в Казахстане или в Сибири. Это вот одна отрицательность. Они вообще выпадают с картинки. И голосуют они непонятно как, не очень понятно. Наверное, не так прям пророссийски, про АдГ.
Александр Баунов: Потому что они распределены примерно как обычные немцы.
Алекс Юсупов: Но есть две другие группы. Есть вот такая промежуточная группа, где есть и русский, и немецкий язык в обиходе. Есть конфликт между поколениями. Дома говорят на русском, наружу на немецком или наоборот. И это группа, которая, да, в большей степени, чем средние избиратели, голосует за «Альтернативу для Германии». Не то, что революционно в большей степени, но измеримо больше. То есть они нерепрезентативно более притягиваются к ней. И одно из объяснений заключается в том, что это люди с разбитой идентичностью. Ну, так получилось. Они застряли. И всю жизнь останутся между стигмой там и стигмой тут. И там они были нацисты, предатели, фашисты. В детстве многие помнят, как к ним так обращались там, где они жили. И тут они русаки, шпионы, непонятно кто. Вот сейчас завирусилась новость очень сильно о том, что в ту самую литовскую бригаду бундесвер с особым пристрастием не отправляет солдат, у которых есть связи семейные в России. Ну, для этого есть там процедурные всякие моменты, но это завирусилось. Прямо потому, что это травма, что нас снова начинают дискриминировать. То есть мы все-таки недонемцы, хотя по идее мы вернулись на историческую родину. Это очень больная тема. И у таких людей есть политический запрос на разрешение вот этого конфликта идентичности, а ответ на него дает только «Альтернатива». Никакая другая партия не в состоянии дать вот такой простой психологический ответ «Германия и Россия должны дружить, и ваш внутренний конфликт идентичности тем самым перестанет зудеть». Это очень сложно с этим конкурировать. Третья группа внутри поздних переселенцев — это русаки. Это во многом самоназвание. Социология его так и принимает. Это люди, которые выглядят более русскими, чем любые русские, которые живут на территории Российской Федерации. Это люди, у которых здесь Путин, здесь серп и молот, а здесь двуглавый орел на майках. И это те люди, на которых было повышенное внимание в первые месяцы после начала большой войны. Казалось, что сейчас это были те люди, которые организовывали автопробеги. И от них ждали какой-то большой манифестации. Их не то, что много, их там несколько тысяч человек, но они настолько ярко выбиваются своим вот этим потреблением российского контента и вот этой символикой. То есть это показное русско-российская идентичность. Они тоже есть, но к ним, наверное, там надо предполагать, что там абсолютно подавляющее большинство голосует за «Альтернативу для Германии».
Александр Баунов: Хорошо, спасибо. И чтобы не закончить на этой узкой теме, просто дай мне за три минуты хронологию, периодизацию, скажем, политики немецких правительств по отношению к России между, грубо говоря, 21–26 годом. Вот какие периоды ты так интуитивно, может быть, не основываясь на количественных данных, какие перемены? Ну, понятно, там был какой-то шок от вторжения, была попытка предотвратить вторжение, потом была некоторая реакция на вторжение. Вот какие-то колебания в этой политике все-таки, какие-то периоды, может быть, ты можешь выделить или нет? Или это не так очевидно?
Алекс Юсупов: Нет, я думаю, что это очень хороший вопрос. Наверное, начинать все-таки не с 2021 года, а сказать про то, что вся эпоха Меркель длинная, 16-летняя, это медленное расслоение немецкого подхода к России. То есть, с одной стороны, экономическая взаимозависимость не только не сокращалась, она продолжала расти. То есть она дошла до зависимости в 60% по поставкам газа. Федеральное правительство разрешило российскому бизнесу купить газохранилище буквально в 2021 году в Германии, в 2020–2021. То есть казалось, что экономический трек, он идет по старой траектории эпохи Шрёдер—Путин. В то же время стало понятно, что Крым, Донбасс, 2014 год, это еще попытка европейской медиации. То есть не прямого конфликтного соучастия, а посредничества. Меркель—Олланд, Нормандская четверка, формула Штайнмайера, то есть это вот так вот начало расходиться. Когда происходит полномасштабное вторжение, становится понятно, что это такой комбинации больше не работает, да, и произошел очевидное решение в сторону сдерживания, да. Немецкое слово Abschreckung — это скорее устрашение, но терминологически правильнее было бы «сдерживание». Отсюда возникают спецфонды по бундесверу. Никто уже не ставит задачи интеграции России, потому что все-таки предыдущие годы все, начиная с 90-х, это все еще попытка интегрировать, как ты описал, Россию в некий общий порядок, переварить вот эту конфликтность и сделать какие-то общие блага. То есть 24 февраля происходит вторжение, 27 февраля. Три дня прошло. Шольц произносит вот эту речь, на которую мы все сейчас ссылаемся, речь о смене эпох. Просто надо понимать, что, сейчас мы уже не понимаем этого, 27 февраля он исходил из того, что Украина падет через несколько дней. То есть эта речь произносится для мира, в котором Россию от Германии отделяет только Польша. И все. И вот этот майндсет, это, конечно, революционная история, и на фоне этого происходит решение об усилении натовского компонента, закупка нового вооружения, длинные деньги, 100 миллиардов первые на бундесвер и так далее. И когда приходит Фридрих Мерц, он приходит во многом на риторике еще большего усиления вот этого курса на сдерживание. Ну, он обещал в предварительной кампании «Таурус» немедленно первым делом, когда он вступит на шестой этаж федеральной канцелярии, где находится его кабинет. Он этого не сделал, но вот так он шел на этих выборах. Он их выиграл, и поэтому у нас теперь при нем и при Вадефуле на текущий момент комбинация очень сильного педалирования сдерживания, к нему добавилась гибридная компонента, которого не было в такой форме в 22, 23, 24 году, и вот сейчас они начинают явно развивать линию, я бы даже сказал, не дипломатическую, а линию менеджмента рисков. Раз мир идет в сторону мощной конфронтации, то Германии и России нужен менеджмент рисков.
Александр Баунов: Менеджмент рисков, и вот то, что ты описывал в середине этого разговора, и в общем изобразил как рациональную стратегию, а скорее рациональную, чем циничную, покупка времени. В третью мировую войну можно прийти очень быстро, но стоит ли туда торопиться? Поэтому, может быть, есть какая-то возможность как-то оттянуть этот момент, а за это время что-то ещё изменится, а сам риск может как-то рассосаться. Вот ещё в этом тоже я вижу новый немецкий такой подход. Ну хорошо, спасибо тебе большое. Немножко длинно, но и прекрасно. Час двадцать. Спасибо большое. Академическая пара. Мы поговорили, проговорили с тобой академическую пару.
Алекс Юсупов: Спасибо, очень приятно. Очень редко на эти темы на русском разговариваю, поэтому это обычно немецкая часть моей работы, поэтому спасибо большое.
Александр Баунов: Хорошо, тогда подписывайтесь. Может быть, мы придумаем еще какую-нибудь тему более специфическую или наоборот более широкую. Не обязательно русско-германскую, а какую-нибудь еще. И поговорим. А вы подписывайтесь, уважаемые слушатели и зрители Баунов Тюб. Канал, кстати говоря, есть в телеграме у Алекса. Мы дадим ссылку на него. Ну вот, спасибо большое.
Карнеги не занимает институциональных позиций по вопросам государственной политики; изложенные здесь взгляды принадлежат автору(ам) и не обязательно отражают взгляды Карнеги, его сотрудников или попечителей.