Под конец первого года второго срока Дональда Трампа мы отвечали на вопрос, как случилось, что от надежд на плохой мир в Европе мы дошли до обсуждения большой войны между Европой и Россией. Начало нового года ознаменовано новым вопросом: удержится ли Трамп в установленных для себя рамках президента-миротворца, который «заканчивает войны», или станет очередным президентом, который их начинает.
Трамп сам ответил на него словом и делом в свойственной ему манере — выкрал венесуэльского президента Николаса Мадуро из Каракаса и потребовал у Европы отдать США Гренландию. А на попытку его вразумить американский президент ответил премьеру Норвегии: ваша страна не дала мне заслуженной Нобелевской премии мира, поэтому «я больше не чувствую никакой обязанности думать исключительно о мире».
Новый продукт
Ответ делом был дан в первые же дни 2026 года. Короткая СВО в Каракасе переключила тумблер из положения «мир» в положение «война». Его предвосхитили короткая война США и Израиля против Ирана, скандальное переименование американского Минобороны в Министерство войны и новая Доктрина национальной безопасности США.
И все же операция в Венесуэле больше всего походит на классические американские заморские экспедиции, которые числятся буквально за любым из предшественников Трампа. А значит, о притязаниях Трампа на какую-то особенную мирную природу его президентства, о его отличии по этому признаку от всех остальных, как он сам теперь говорит, можно забыть.
Эта мирная природа в течение всего года оставалось крайне важной для его сторонников, и вокруг нее строился поход за Нобелевской премией мира, окончившийся перехватом награды у лауреатки. И вдруг миролюбие Трампа сделалось неважным ни для него самого, ни для его сторонников, словно, подержав в руках медаль, он потерял к ней интерес. Сам по себе агрессивный, практически силовой отъем Премии мира неплохо символизирует, как именно Трамп понимает мир.
Даже если Трамп окажется наследником предыдущих администраций, практически за каждой из которых числится собственная заморская экспедиция, он не будет их продолжателем. Мотивация и целеполагание, которые он использует, изменяют саму природу американской силы, а его делают не столько наследником, сколько могильщиком американской традиции «вмешательства во имя свободы», какой она существует, вероятно, с Первой мировой войны.
Сходные действия, если они стоят на разных основаниях, становятся разными действиями, даже если их результаты могут частично совпадать. По сути, Трамп предложил новый политический продукт. Именно поэтому у многих возникли сложности с тем, чтобы сформулировать отношение к пленению Мадуро: это звонок остальным диктаторам или ценный прецедент для потенциальных агрессоров, включая диктаторов? Смысл первой «войны Трампа» будет определяться направлением следующего шага: будет ли его целью Иран, «мексиканские картели», Гренландия, Канада или Европа.
Каракас — Москва
Как бы силовые решения ни восхищали Владимира Путина, устранение Мадуро для него — прежде всего утрата. В России всё любят примерять на себя. Арест лидера, которого не только нынешний Вашингтон, но и нормальные западные правительства считали нелегитимным диктатором, Москву беспокоит. Вряд ли Путин теперь полетит в США совсем уж без задней мысли, как в августе прошлого года.
Дома российские милитаристы ставят операцию Трампа в Каракасе в пример собственному вождю. Эту печаль, правда, не стоит преувеличивать. Долгие годы ему ставили в пример Запад другие и по другим поводам, он это пережил и по собственным ощущениям оказался прав. Те, кто колют ему глаза Западом теперь, гораздо боязливее и зависимее, а его возможности заставить замолчать любого критика несравнимо шире.
Проблема не в том, что говорят об операции в Каракасе дома, а в том, как тревожно она выглядит в кремлевской системе координат. Во-первых, в Каракасе имело место и победило классическое американское коварство. За несколько часов до захвата Трамп разговаривал с Мадуро по телефону и, хотя остался недоволен результатом, контактировал с ним напрямую как с главой государства, что-то обсуждал, в чем-то пытался убедить. А потом глава государства в одночасье превратился в главу наркокартеля в наручниках.
Но ведь и с Путиным Трамп регулярно разговаривает, в чем-то пытается убедить и тоже не всегда доволен разговором. Сам факт разговоров с Трампом подается официальными российскими голосами как близость, элемент престижа, важная в мировом масштабе привилегия. И вот оказывается, что разговоры по телефону с Трампом ничего не значат: они могут быть частью спецоперации, прелюдией к унизительному аресту.
Другая неприятность: Путин рассказами об украинской атаке на собственную резиденцию пытался развести Трампа на новые российские требования на переговорах. Организаторы кампании исходили из того, что для Трампа личная резиденция — это святое. И ровно посреди этой кампании Трамп спокойно атакует резиденцию правителя, с которым не смог договориться.
Также крайне неприятен для Путина тот факт, что захват и унизительный арест Мадуро произошли, весьма вероятно, после договоренностей с частью его окружения. Стареющие диктаторы вдвойне опасаются своего окружения, ведь за их спиной неизбежно начинается передел власти. По ходу борьбы одна группа вполне может постараться опередить другую, опираясь на внешние силы.
В случае Путина мы имеем стареющего правителя, ослабленного в глазах части элит невыигранной войной. У части окружения российского лидера как минимум есть мотив сменить его или отодвинуть и при полном согласии большинства населения закончить его военную авантюру, объявив текущее состояние победой. Измене мешают страхи правящей верхушки перед спецслужбами и чувство обреченности. Острота противостояния не оставляет им выхода: остается буквально погибнуть или победить вместе со своим лидером.
Российский лидер должен испытывать крайне неприятное недоумение от того, что вместо привычной попытки снести весь режим под демократическими лозунгами администрация Трампа меняет токсичного вождя без замены его окружения, которому пока что сохранили руководящие позиции в обмен на сотрудничество. Окружению диктатора дают вожделенную exit strategy: возможность либо создать новый режим под внешним присмотром, а то и вовсе откупиться и остаться при своем.
Недоверие и подозрительность, которые царят вокруг стареющего или оступившегося диктатора, хорошо известны, мы наблюдаем их на примере Путина в реальном времени. Предательство окружением коллеги по диктаторской работе не может не выглядеть в этой напряженной атмосфере особенно зловеще.
Конец суверенитета
Смещение Мадуро разрушает кремлевскую картину мира, основанную на «подлинном суверенитете». В ней страны делятся на суверенные и вассальные. Вассальными, независимо от размера и мощи, считаются, за исключением суверена-США, все, кто так или иначе принадлежит к «коллективному Западу» или развивается во взаимодействии с ним. А по-настоящему суверенными — те, которые находятся с «коллективным Западом» в той или иной степени конфронтации.
Рецепт подлинного суверенитета, в последние годы предложенный Москвой, был крайне прост: дерзить коллективному Западу, опираясь на Россию и Китай. Делай это, и твой суверенитет будет защищен. Венесуэла поступала именно так, и вплоть до смещения Мадуро российские пропагандисты рассказывали населению, что с такой опорой ее тронуть не посмеют.
И вот за одну ночь этот суверенитет рассыпался худшим для авторов идеи образом. Мало того, что Трамп не проявил никакого уважения к России и Китаю и выхватил их вассала из-за забора, как динозавр зазевавшегося туриста в голливудском хорроре. Венесуэльский режим по такому случаю сам отказался от «настоящего суверенитета».
Та же правящая партия, те же бюрократы и те же силовики вдруг становятся покладистыми, передают США для продажи залежавшиеся за время эмбарго нефтяные запасы, обязуются допустить к добыче американские нефтяные компании, начинают выпускать политзаключенных и соглашаются на что-то вроде координации своей политики с Госдепом США.
То есть вступают с Вашингтоном в гораздо более вассальные отношения, чем закоренелые представители коллективного Запада вроде Европы, которая, напротив, символически тестирует военное сдерживание США в Гренландии. Десуверенизация Венесуэлы происходит буквально за один день, и ни Россия, ни Китай ничего не могут с этим поделать.
Результат этой метаморфозы остается неясным, но при определенном внимании со стороны более традиционных республиканцев, вроде Марка Рубио, в Венесуэле может пройти что-то вроде контролируемой либерализации по условному испанскому сценарию. Хотя более вероятно, что оставшееся на месте руководство режима попытается откупиться от администрации Трампа минимумом уступок и сохранить власть и привилегии за собой.
Но оно все равно откажется от задиристой риторики в адрес США и демонстративной дружбы с Китаем и Россией, то есть в кремлевских понятиях перестанет быть подлинно суверенным. Путин же в этот раз не справился даже с ролью спасителя диктаторов: Мадуро не защитили в его столице и не вывезли в Москву. Теперь приходится думать, на что или кого его попытаться выменять.
Развилка следующего шага
Уступки без демократизации возможны в Венесуэле потому, что смещение Мадуро США проводили с минимальным использованием демократических лозунгов. Это позволяет американской администрации выглядеть максимально практичной и купировать риски госстроительства на удаленке.
Следующей логичной целью казался Иран. Венесуэльское предприятие Трампа помогло очередной волне иранских протестов подняться до самого высокого уровня за все предыдущие годы. Трамп поощрил протестующих, пообщался с новой звездой политической эмиграции — наследным принцем Пехлеви, сообщил, что «помощь уже в пути», пригрозил уничтожением иранской верхушки, если она начнет убивать протестующих. Но потом, как часто с ним бывает, взял свои слова назад, потому что Иран якобы отказался от намеченных политических казней. Хотя и без них счет убитых идет на многие тысячи и массовые казни фактически совершались без суда прямо на улицах.
Причиной отказа стали просьбы региональных лоббистов и высокие риски предприятия по смене режима в крупной далекой стране. Более слабые потенциальные жертвы оказались более привлекательными. Трамп вернулся к Гренландии, Канаде, Европе.
Однако выбор объекта силового воздействия из числа демократических союзных стран необратимо меняет американскую политику. Вместо более или менее искренней мотивации, связанной с освобождением, США впервые за столетие используют язык захвата, аннексии, порабощения, колонизации («мы будем управлять вами лучше»). Выбор жертвы определяется не ее поведением, а самим фактом ее слабости.
Argumentum ad debolem
Ответ Трампа на вопрос журналиста, сможет ли он поступить c Путиным, как с Мадуро, прозвучал двусмысленно: «Пока в этом нет необходимости, у нас прекрасные отношения». И в самом деле: в то время как Мадуро отвезли в наручниках спецбортом в США, Путин уже прилетал туда же своим спецбортом. И хотя обвинения в его адрес не менее весомы, чем в адрес Мадуро, ничего ему не было.
Проблема американских операций вроде венесуэльской или возможной гренландской в их асимметричности: они возможны лишь в отношении слабых. Венесуэла — очень слабая страна, Гренландия — еще слабее. В этом отношении хоть Мадуро и заслуживал свержения, действия Трампа против него скорее закрепляют право сильного по отношению к слабым.
В Москве это прекрасно понимают. Мадуро жаль, но пополнена копилка ценных прецедентов. Главный российский пропагандист тут же грозит новыми СВО на Южном Кавказе и в Центральной Азии.
Силовое вмешательство в Иране вернуло бы американскую политику в более традиционное освободительное русло. Однако Иран недостаточно слаб, и Трамп переключился на аннексию Гренландии и сдерживание союзников по НАТО. Аннексию оправдывают разговором о внешней угрозе и превентивном овладении вражеским плацдармом. Такая мотивация идентична путинской в украинской войне начиная с 2014 года: если мы их не заберем, там будут базы НАТО и подлетное время.
Секьюритизация у Трампа дополняется открытой претензией на ресурсы: там много нужных нам каменных пещер с редкоземельными алмазами. Так откровенно не выступал даже Путин, хотя его пропагандисты говорили про «наши заводы» и «наш чернозем». Впрочем, заявку на один из ресурсов российский лидер сделал сразу — на людей. Нужно вернуть «наших людей»: для его демографического беспокойства это ценнее редких металлов.
Аргументация ad debolem, «от слабейшего», влияет на выбор Трампом жертв и на переговорах: главным препятствием для мира в Европе он вновь назвал Зеленского.
Отъем первородства
Экспансионистские намерения Трампа в Гренландии уже вызвали разброд в НАТО и унизили Европу. Там особенно огорчены тем, что Трамп не выглядит спятившим одиночкой. Массы его сторонников на разные лады весело повторяют путинскую фразу «нравится, не нравится — терпи, моя красавица».
Трамписты от простых до высокопоставленных глумятся над протестами датчан, гренландцев и европейцев, над попыткой европейских военных символически защитить Гренландию, намекают на размещенные в странах Европы американские войска, которые заставят недовольных притихнуть, хотя размещены они там для защиты, а не запугивания.
Развал трансатлантических связей, который уже происходит, независимо от дальнейшей судьбы арктического острова, превосходит всё, что Путин мог себе вообразить. При этом ему вряд ли приятно слышать, что Трамп называет Россию и Китай странами, от которых нужно защищать американский континент. В этом отношении трамписты возрождают наследие холодной войны, которую Москва проиграла.
В Кремле утешаются тем, что выбор Трампом китайско-российского тандема на роль внешнего врага — очередная манипуляция, во всяком случае в том, что касается России. Это вполне обоснованные надежды, раз Путин получил от Трампа приглашение в его личную ООН — Совет мира.
В самом деле, если США отказываются от продвижения демократии в мире, Россия больше не является их идеологическим противником, зато у Трампа и Путина пересекающиеся множества общих врагов.
Правда, российскому лидеру как самозваному защитнику Глобального Юга от западного империализма трудно не заметить, что большинство потенциальных жертв американской силы все еще относятся к этому самому Югу, а антизападные проекты вроде БРИКС Трамп любит ничуть не больше Евросоюза.
Российские официальные лица и пропагандисты оказываются в двусмысленном положении. С одной стороны, Трамп бьет «наших», а когда бьет своих — делает это под предлогом защиты от «нас». С другой — он все-таки бьет и унижает своих в таком масштабе, как ни один американский лидер. Он разрушает ненавистный России западноцентричный мировой порядок и узаконивает на высшем уровне худшие образчики поведения и речи, которыми Москва с риском пользовалась до его прихода.
У Москвы есть обязанность осудить агрессию против союзника в лице Мадуро и поддержать Хаменеи: глобальное большинство слушает. Но возмущаться сверх меры — значит подчеркнуть собственную слабость.
Как всегда в таких случаях, российскую реакцию разделили на два трека. Ответственный за глобальный антизападный бунт глава МИД Сергей Лавров в роли плохого парня гневно осуждает и клеймит. Одновременно с этим парни получше — Кирилл Дмитриев и отчасти Юрий Ушаков — хвалят Трампа и Америку, предлагают переговоры, обещают «очень выгодную торговлю» в ожидании скорого мира (он же — капитуляция Украины) и проявляют понимание мотивов.
Путин молча следит за развитием событий. Он не стал критиковать захват Мадуро даже на встрече с иностранными послами, зато Кирилл Дмитриев в день приглашения России в Совет мира напоминает, как Путин на Арктическом форуме в марте 2025 года прочел в своем духе целую мини-лекцию об истории и логике американских притязаний на Гренландию, где эти притязания ни словом не осудил.
Впрочем, — и здесь его важнейшее отличие от Путина — Трамп не нуждается в исторических обоснованиях. Он не историк, а географ, и мыслит внеисторически.
При этом в Трампе-разрушителе присутствует источник глубокого беспокойства для Москвы. Его причина — в неизбирательной разрушительности Трампа. Ничто не свидетельствует о том, что его разрушительная энергия будет направлена исключительно в выгодном Москве направлении. Атакуя действующую мировую систему, Россия имела в виду потеснить в ней Запад, но сейчас в ней могут потеснить кого угодно, причем в ситуации, когда Россия на глазах лишается своего главного актива.
В последние годы в Москве привыкли, что важнейшим активом России стала не военная мощь сама по себе, а приложенная к ней непредсказуемость: готовность вести себя вызывающе, рисковать, нарушать писаные и неписаные правила, демонстрировать готовность к бóльшим жертвам, чем противник. Неожиданно для себя Россия перестала быть лидирующим разрушителем, а ее козырные свойства перехватил в лице Трампа глобальный игрок с превосходящими амбициями и возможностями.