«По барабану мне, что они удумают со мной делать» Интервью Александра Скобова. Он был политзаключенным в СССР — и снова стал им в современной России
Диссидент и бывший советский политзаключенный Александр Скобов критикует российскую агрессию против Украины с 2014 года. После начала полномасштабного вторжения он остался в России и продолжил публично поддерживать Украину. 2 апреля 66-летнего Скобова задержали в Петербурге в квартире его друга, правозащитника Юлия Рыбакова. Спустя два дня суд арестовал его по делу об оправдании терроризма. Скобов останется под стражей как минимум до 1 июня. В суде он выкрикнул: «Слава Украине! Смерть убийце Путину!»
За месяц до ареста, 26 февраля, Скобова вызвали в СК. Следователи хотели расспросить его об участии в «Форуме свободной России», но Скобов решил не ходить. Накануне этого несостоявшегося визита журналистка Анастасия Обнорская поговорила с Александром Скобовым, и это стало одним из его последних интервью на свободе. Скобов рассказал, каково было участвовать в диссидентском движении в СССР — а потом увидеть, как возвращается все, против чего он боролся.
Как задержали Александра Скобова
«Он [Скобов] приехал к нам, потому что у него были терки с мамой, — чтобы передохнуть. Время от времени он появлялся [у нас дома]: ночевал или просто гостил.
За Сашей пришли, когда я пошел гулять с собаками. Он занимался чем-то в ноутбуке, жена моя тоже чем-то занималась. Звонок в дверь — Катя [биолог Екатерина Молоствова, жена Рыбакова] его не услышала, но услышал Саша. Пошел и распахнул [дверь] — наверное, думал, что я вернулся.
Они [силовики] ввалились, он [Скобов] стоял на пороге и каким-то образом препятствовал [тому, чтобы силовики вошли в квартиру]. Поэтому они заломили ему руки, бросили на пол, надели наручники. И только тогда, услышав шум, вышла моя жена, увидела Сашу на полу с вывернутыми руками, после чего они заявили, что этот больной старик оказал сопротивление им, двум амбалам в балаклавах.
Почему Саша не прятался? Это его политическое решение — он захотел продемонстрировать полную непримиримость. Может быть, таким образом рассчитывал показать обществу, что можно занимать аналогичную позицию. Сделал это, понимая, что рискует свободой и даже жизнью, в его-то состоянии. Но это очевидно не психологическая девиация поведения, а сознательная убежденность в необходимости подобного поступка.
Неоднократно мы, его друзья, убеждали Сашу в необходимости уехать. Незадолго до этого он даже съездил в Армению, где повидался со своими взрослыми детьми, которые специально туда приехали. Они тоже предлагали ему не возвращаться, но он сказал, что хочет присутствовать на собственном политическом процессе».
![Image](https://storage.googleapis.com/gsc-link/images/meduza.io/7adfe2fb1b6192b0866ecd0837b664f32e63637c.png)
«Если где-то собираются два марксиста, там образуются три политические партии»
— Как в вашей жизни появилась политика?
— Когда я учился в восьмом классе, у меня зародились сомнения в правильности и справедливости советского строя.
— Лично у вас — или семья такая была?
— Лично у меня. У меня была абсолютно лояльная [советскому режиму], не политизированная семья, в которой никогда таких разговоров не было. У нас не было приемника, чтобы слушать «Би-би-си», не было доступа к альтернативной информации. Я свято верил в официальную идеологию: у нас настоящая свобода — это у них там свободы нет, у буржуев проклятых. А в восьмом классе я ощутил, что мне не нравится фальшь, вранье, лицемерие. Не нравится, что затыкают рот несогласным.
— Как вы искали соратников?
— Я учился в такой школе, где в принципе многие относились к происходящему скептически. Это была 121-я физико-математическая — одна из наиболее элитных тогда школ Ленинграда. Хорошо подобранный состав детей интеллигенции. Многие из выпускников этой школы просто эмигрировали — они изначально были на это нацелены.
Я видел, что многие в официоз и так не верят, но они не были настроены с этим бодаться и планировали вполне себе по-конформистски жить. Поэтому мои школьные выступления не находили поддержки: ребята соглашались, но вписываться не хотели.
Соратников я окончательно нашел, когда оканчивал школу, — это оказались ребята из нашей же школы, но параллельного класса. Мы познакомились в выпускном классе, они тоже были настроены решительно. Когда мы окончили школу и я поступил на истфак, они предложили участвовать в их подпольном марксистском кружке. У меня не получалось организовать что-то подобное, а у них получились.
— Большой кружок?
— Меньше 10 человек. Это мы потом узнали, что по такой схеме кружки возникали после Сталина постоянно — в школах, институтах. Часто были побольше, чем наш, и примерно с теми же идеями.
— Вы в это играли — или понимали, что все может аукнуться реальными сроками?
— Я думаю, одно не противоречит другому. Столь юным людям достаточно трудно осознать, что оно [перспектива ареста] очень близко. Абстрактное понимание на уровне разума было, что за это сажают, но, пока практически не столкнешься, все равно не почувствуешь.
— Как была устроена работа вашего подпольного кружка?
— Собирались раз в неделю. Мы шли ровно по схеме, которую знали из учебников истории — как в России конца XIX века создавали подпольные революционные партии. Сначала теоретические кружки занимаются анализом. Дальше они переходят к пропаганде в узком кругу близких людей, после — к широким агитациям в массах. Мы начали с того, что обсуждали теоретические вопросы, доступные нам тексты, а у нас были тексты из собраний сочинений Маркса, Энгельса и Ленина. Мы и на это опирались, много чего интересного там нашли. Потом уже перешли к собственным выводам, оценкам.
Мне все это нравилось, пока они [соратники] не сказали, что теорию мы разработали достаточно и пора переходить к действию — распространять листовки. Я не согласился, мне это казалось преждевременным. И с моей точки зрения, еще предстояла обширная теоретическая работа. Поэтому я отделился от этого кружка.
Значительно позже мы узнали, что все [такие кружки] одновременно или почти одновременно изобретали велосипед: приходили к тем же выводам, что и Милован Джилас, хотя часто даже не знали этого имени, — о новом классе и господстве номенклатуры в тех странах, которые объявили себя социалистическими.
![Image](https://storage.googleapis.com/gsc-link/images/meduza.io/15c24f0d346cf09e1bff02099fb25479edab0ee8.jpg)
— Ваш кружок был горизонтальной структурой?
— Да, [мы общались] на равных, но, естественно, в кружке были лидеры. Это три человека — Андрей Резников, Аркаша Цурков и я. Они были из одного параллельного с моим класса. Между нами троими происходила идейная борьба. Есть такая шутка: если где-то собираются два марксиста, там образуются три политические партии. Они [Резников и Цурков] были радикальнее меня — и более ортодоксальные в плане марксистских догм. Я изначально тяготел к ревизионистским интерпретациям марксизма социал-демократического толка.
— Вы выбрали общепринятую идеологию как форму инакомыслия — почему?
— Видимо, из советского воспитания, через которое мы прошли, ведь это [быть марксистом] значило быть на стороне добра. Хотя я все знаю про то, что этим именем делалось, но оставим это за скобками.
— После того как вы порвали с кружком, вы продолжили диссидентскую деятельность?
— Я искал себе соратников, но особо не находил. В начале 1976 года, перед открытием 15-го съезда [КПСС], они [члены кружка, где я состоял] разбросали листовки на Невском проспекте. После этого за нами за всеми пришел КГБ.
— Вы говорили, что вы больше не состоите в кружке?
— Они [сотрудники КГБ] были в курсе, им не надо было это объяснять. Но тогда, видимо, они не предполагали расширять статистику политических дел и на тормозах все спустили. Андрея Резникова подержали месяц в следственной тюрьме, а потом выгнали. А нам, всем остальным, устроили, как это было принято в советское время, проработку с песочком на собраниях коллективов, к которым мы тогда принадлежали. Кого-то даже исключили из университета. А меня не исключили, поскольку у меня был плюс — я отделился от кружка.
— Насколько вообще такие образцово-показательные беседы действенны, чтобы пресечь инакомыслие, на ваш взгляд?
— Я не знаю репрессивных недемократических систем, в которых было бы иначе. Так было всегда и везде, где не было принято норм уважения к правам человека. Они не просто говорили, что дурь из голов выбьют, а претендовали на то, что они — истина, а мы заблуждаемся.
— Эти беседы велись искренне или «на отвали»?
— Вопрос о раздвоенном сознании позднесоветского общества, homo soveticus, расписан не знаю в каких тоннах литературы. Это раздвоенное сознание присутствовало у большинства советских граждан. Часть [общества] считала, что надо просто выживать в тех условиях, что есть. А кто-то для собственного комфорта искал оправдания, почему все должно быть именно так, но обосновывал это иначе, чем официальная пропаганда.
Например, агрессивные экспансионистские акции Советского Союза оправдывали не тем, что говорилось с экранов и писалось в газетах, а с геополитических позиций. В газетах писалось, что это защита интересов трудящихся от всяких эксплуататоров, но в это далеко не все верили — а оправдывали скорее так: у нас есть конкурент, надо с ним бороться. Так мир устроен, так все делают.
— Юлий Рыбаков рассказывал, что вышел из лагеря без надежд заниматься правозащитой. А вы после ареста сразу вернулись к работе?
— Пару лет я организовывал студенческую коммуну в старом деревянном частном доме на окраине города. Мы сняли несколько комнат и жили там не по политическим мотивам, а по молодежным — хотели отделиться от родителей.
— Мы общаемся будто в последний раз, потому что вы решили сесть. А по квартире ходит ваша мама. Как она отнеслась к первому аресту?
— Она никогда этого не принимала — я всю жизнь так живу.
— А как складывались отношения с родителями у других участников развалившегося марксистского кружка?
— Я знаю, что и у Андрея [Резникова], и у Аркадия [Цуркова] были серьезные конфликты с родителями. Они не оказались в этой коммуне, а разъехались по разным городам. И уже потом они опять нашли меня, вспомнив, что я хотел выпускать теоретический машинописный журнал для распространения в узком кругу. В этом я принял активное участие: мы выпустили два номера небольшого журнальчика с большим интервалом — в полгода.
Первый номер вообще вышел без названия, потому что мы о нем так и не договорились, а второй назывался «Перспектива». Коллектив там сложился преимущественно марксистский, разной степени жесткости, но и один анархист по убеждениям в этом участвовал — публиковал свои материалы.
— Насколько вообще распространять самиздат и кидать листовки было действенно?
— В советских реалиях другое было нереально. Если бы у диссидентов были какие-то возможности доносить до массы советских граждан свои мысли и идеи... А у них действительно ничего не было. Только как у Галича: «„Эрика“ берет четыре копии, вот и все!» Все-таки была вера, что если идеи попадают в точку, то начинают влиять сначала на ограниченный круг людей, потом шире.
— А пока вы писали в «Грани», вы верили, что это что-то поменяет?
— Да, конечно — иначе бы я не писал.
![Image](https://storage.googleapis.com/gsc-link/images/meduza.io/5aefafe52d207a5c68b860285e47fe098ffc778c.jpg)
«Конспираторы мы были никакие, лохи»
— Мы с вами поговорили о сравнительно гуманных способах борьбы с инакомыслием, но вы же еще и в психиатрических больницах побывали, столкнувшись с карательной медициной. Какой был ваш первый раз?
— Первый раз меня буквально сдали в детскую психбольницу в конце восьмого класса. Потому что в школе были встревожены моими публичными диссидентским выступлениями. И очень попросили мою семью сделать так, чтобы это исправить.
— Вас кормили таблетками?
— Нет. Это было двухмесячное обследование. Ничего не кололи. Самый поздний застой — достаточно вегетарианская стадия тоталитаризма, изрядно уставшего от самого себя, [так что] воинственности не было. Бывало по-всякому — на кого нарвешься, всякие бывали люди в системе. Но в большинстве случаев они все это делали без огонька.
Не всем выпадал жесткий прессинг. Но в общем-то такому юному созданию, как ботаник-восьмиклассник, одним нахождением в психушке уже можно было объяснить, что лучше вести себя потише.
— Почему вас снова взяли?
— В 1978 году за нами опять пришли — из-за журнала [«Перспектива»] и из-за того, что мои очень инициативные товарищи нашли какие-то контакты с другими нонконформистскими молодежными группами. Мы готовили подпольный загородный слет на позднюю осень.
За нами, конечно, уже следили — конспираторы мы были никакие, лохи, как бы сейчас сказали. Абсолютно понятно, что материал на нас был. Пока мы журнальчик в количестве 10–12 экземпляров шлепали — видимо, терпели. А когда узнали о планах выхода на более широкое пространство, решили, что все это пора пресечь.
Буквально за несколько дней до того, как все было запланировано, они пришли с обысками практически ко всем участникам группы, увезли всех на длительные допросы в Большой дом [здание КГБ в Ленинграде]. Арестовали не сразу, а через несколько дней — меня и Аркадия Цуркова. Потом мы вдвоем были политзаключенными от этой группы. Прямо на суде, как мне рассказали, парень-анархист первоначально дал показания, а на суде от них отказался. Его прямо в здании суда арестовали за хранение наркотиков. Это было без моего присутствия — меня уже признали невменяемым и в суд не пригласили, он решал мою судьбу без моего участия.
А меня увезли в Москву! Первая экспертиза была так называемая пятиминутка — собрались, посмотрели, написали, что не могут при поверхностном ознакомлении решить вопрос о моей вменяемости. Тогда меня отправили в институт Сербского в Москве — там уже держали месяц, изучали, выдали все диагнозы.
— Вы играли по их правилам — знали, что говорить?
— Я был человеком открытым и искренним — говорил как думаю. И это историческая загадка, почему одни диссиденты попадали в лагеря, а другие — в психушки: как ни пытались исследовать и анализировать этот вопрос на материалах многих дел политзаключенных, ответа не нашли. Это была лотерея.
— Карательная психиатрия хоть раз пошатнула вашу веру в собственные идеалы?
— Не-а!
— Откуда силы?
— Откуда я знаю?
— Как вообще был устроен ваш быт: курить, читать давали?
— Давали. И старались договориться о каких-то правилах: я чего-то не делаю, чтобы у них голова не болела, а они меня не трогают и дают заниматься, чем я хочу.
Когда я был в психушке обычного типа, я имел значительные неформальные поблажки по внутреннему режиму. И имел значительно больше возможностей заниматься тем, чем я хочу: иметь книжки, заниматься иностранным языком. Они не мешали — читай, учи.
Периодически меня уговаривали произнести на очередной полугодичной комиссии ритуальные слова, которые требовались, чтобы комиссия рекомендовала суду снять принудительное лечение.
— Произносили?
— Нет. Поэтому мне несколько раз все продлевали.
— Но ведь вы могли выйти на свободу и что-то делать.
— Я считал, что мой отказ играть по этим правилам сам по себе весит больше, чем какие-то слова, которые я напишу после того, как пойду по пути этой сделки.
Уже после первой отсидки я сам нашел новый круг. И меня тоже нашли: с какими-то политическими я пересекся, пока сидел, и они дали на меня наводки той правозащитной сети, что существовала. В какой-то степени я вошел в некий диссидентский клуб. До — ничего этого не было.
— Вы верили, что можете что-то изменить, — или просто продолжали привычный образ жизни?
— У меня, конечно, менялись взгляды. И конечно, такой веры, что мы, во всяком случае в обозримом будущем, добьемся более честного и гуманного [строя], не было. Но это стало внутренней потребностью — наверное, можно сказать, образом жизни.
Тем более я вышел на свободу в разгар перестройки — в 1987 году, когда освобождали практически всех политзаключенных. Единичные освобождения были и в конце 1986 года. Но в 1987-м, после знаменитого январского пленума с горбачевской речью, освобождения пошли потоком. Они происходили не единовременно — я вышел на свободу только летом, к этому времени уже все мои друзья были на свободе. Тут как раз сыграло роль то, что психушка имела значительные недостатки по сравнению с лагерем — и освобождение из нее потребовало гораздо более громоздких бюрократических процедур.
![Image](https://storage.googleapis.com/gsc-link/images/meduza.io/a75a8fb25cb92ca4fa6f093efca056cc2ae8d0bb.jpg)
«В 2012 году был шанс пропихнуть к власти системную оппозицию»
— Какие надежды вы возлагали на новую Россию?
— 1991 год я воспринял как достижение тех целей, которые ставил я: настроение было такое — штык в землю, пора землю пахать. Еще до [распада СССР] я принял участие в деятельности «Демократического союза» Валерии Ильиничны Новодворской, участвовал в митингах и написании перестроечных манифестов для радикальных групп, — в 1988-м, на Новый год, меня посадили на десять суток за митинг у Казанского собора. Вполне активно себя вел, участвовал. А с 1991 года меня пригласили работать в школу.
— Как так получилось, с вашей-то биографией?
— Так это ж было модно тогда! Ценилось и было нарасхват. Несмотря на не оконченный из-за ареста университет (Скобов учился на историческом факультете ЛГУ, — прим. «Медузы»), меня буквально затащили в школу работать учителем истории. У меня с тех пор сменилось несколько школ. Больше 10 лет из тех почти 20, что я отработал в школе, я провел в 610-й классической гимназии. Когда я из нее уходил в конце нулевых совершенно не по политическим мотивам, у меня никаких принципиальных идеологических расхождений с коллективом не было.
— Вы были счастливы, что вам дали прямой доступ к неокрепшим умам?
— Да!
— И транслировали именно свое прочтение истории?
— Да.
— Как же дети сдавали экзамены с этой нетрадиционной информацией?
— Моя точка зрения в 1990-е годы была практически официозом — государственной идеологией. Когда в начале первой чеченской [войны] у меня возникли резкие расхождения с ельцинским режимом, это было можно. В тех школах, где я работал, не было прессинга даже на эту тему. Я очень шумно выступал против чеченской войны с самого начала — и это терпели. Не могу сказать, что так было во всех школах, — я все-таки работал в хороших.
На сегодняшний день обнулено все, за что я боролся до 1991 года и что после я считал естественным, хотя мог предполагать реакционный откат: маятник истории качается — понятно, что будет контрреволюция. Но даже то, что я считал необратимым — свободу слова, свободу печати, интеллектуальную и литературную свободу, — обнулили по полной программе. Сейчас многоуровневая система репрессивных законов и уголовных статей жестче позднесоветской, которая обходилась всего двумя уголовными статьями. Другое дело, что они могли трактоваться по-разному. А тут такую глыбу наковали этих запретов!
С самого рождения путинского режима я был его абсолютно непримиримым противником. Сразу увидел в нем угрозу, которую очень долго не видело большинство либералов, — что он будет эволюционировать в сторону фашизма, что он абсолютно враждебен ценностям демократии и правам человека. Мне это было понятно с того момента, когда я увидел Путина в качестве премьер-министра в 1999 году, когда разгоралась вторая чеченская война, услышал его шуточки и оборотики.
Еще долгие годы после этого системная либеральная общественность продолжала верить, что это незначительные колебания на правильном в целом пути. Потом придумали миф о развороте Путина после мюнхенской речи. Но мне это было очевидно с самого начала. Однако я долго надеялся, что где-то на ранней стадии его остановят. Я не предполагал, что он может бросить серьезный вызов всему миру. Знал, что он обязательно полезет, но думал, его быстро окоротят.
— Когда и как была упущена возможность?
— 2011–2012 годы — момент, когда это можно было остановить. Я тоже в этом [протестах 2011–2012 годов] участвовал самым активным образом: бывал организатором митингов и шествий, участвовал в коалиционных совещаниях и бесконечных переговорах.
Безусловно, было допущено огромное количество тактических ошибок. Либеральная общественность все еще недооценивала опасность этого режима и делала ставку, что его можно припугнуть, а дальше с ним договориться. Она не боролась так, как когда знают: или мы их — или они нас.
В частности, я считаю, что был шанс пропихнуть к власти кривую-косую-гадкую, но тем не менее думскую системную оппозицию. Я видел в ней шанс, понимая, что у самих [несистемных оппозиционных] либералов поддержки большинства нет. Они [представители системной оппозиции] могли начать эволюционировать в другую сторону, если бы давление их электората оказалось сильнее.
Либеральная оппозиция могла сказать системной, что на власть не претендует и полностью уступает им дорогу. А так нежелание системной оппозиции радикально действовать против режима объяснялось в том числе и страхом, что либералы их кинут, если они вместе свалят Путина. Шанс свалить Путина был бы, если бы системные оппозиционеры осознали, что у них [по результатам парламентских выборов] реальное думское большинство, и увидели свои возможности. В частности, сформировать свой кабинет и давить на Медведева, чтобы он уволил премьер-министра Путина. Его место мог занять хоть [лидер КПРФ Геннадий] Зюганов, хоть [лидер «Справедливой России» Сергей] Миронов.
Но либералы не сражались, как сражаются в последний раз за жизнь. Сыграла их чрезмерная самонадеянность: будто бы их собственных либеральных сил окажется достаточно, чтобы выторговать позиции у режима.
![Image](https://storage.googleapis.com/gsc-link/images/meduza.io/552ab15731810f74f0c989db6007909f4e904228.jpg)
— Что может остановить режим сегодня?
— Дворцовый переворот, хунта, подушка, которая его [Путина] задушит, снайпер! К сожалению, я не верю, что в ближайший год или даже два война совершит с российским обществом те изменения, которые совершила Первая мировая, когда в 1917 году российский народ просто отказался воевать и заодно снес царя.
Современную Россию уместнее сравнивать не с поздней царской Россией, когда у людей была субъектность, а с нацистской Германией. Степень десубъективизации людей и социальных групп такова, какова она была именно в тоталитарной Германии, а не в думской монархии России, к которой я крайне плохо отношусь; но она точно не была тоталитарным идеологическим государством, а нынешний путинский режим таковым является.
— Почему вы не прячетесь и не бежите?
— Я буду ждать, когда они придут.
— А дальше?
— А дальше — мы поговорим.
— Учитывая, что современная экспертиза в 1990-х годах сняла с вас все советские диагнозы, вы понимаете, что в этот раз может быть и не психиатрическая больница?
— Это может быть по-разному — я не берусь делать прогнозы. Да и по барабану мне, что они удумают со мной делать.
— Может, все-таки стоит спасаться, чтобы менять что-то, хотя бы сидя за компьютером?
— От меня останется достаточное количество публицистики, как я себя тешу, — весьма аналитической. И она будет говорить за меня.
— Мама в курсе вашего решения, подготовили ее?
— Да, конечно.
Беседовала Анастасия Обнорская
(1) Юлий Рыбаков
Диссидент, правозащитник, политик, художник. В 1976 году суд приговорил его к шести годам заключения за «антисоветскую агитацию и пропаганду». В 1990-х Рыбаков трижды избирался депутатом Государственной Думы от разных либеральных партий, а с 1998 по 2000 год возглавлял партию «Демократическая Россия». В 1995-м Рыбаков участвовал в переговорах с Шамилем Басаевым, захватившим больницу в Буденновске, и вместе с другими депутатами добился освобождения более тысячи заложников. Во время первой чеченской войны помог освободить около 2500 российских пленных.
(2) Что стало поводом?
Как сообщает проект «Поддержка политзеков. Мемориал» со ссылкой на адвоката Скобова, поводом стал пост Скобова о Керченском мосте, однако о каком конкретно посте идет речь, не уточняется. «Медиазона» отмечает, что мост в телеграм-канале Скобова упоминается в двух записях. В одной он писал: «Жаль, что дело уничтожения Керченского моста опять не доведено до конца». А в другой: «Уничтожение Керченского моста чрезвычайно важно не только с чисто военной точки зрения, но и с военно-политической».
(3) Форум свободной России
Конференция российской оппозиции, проходит в Вильнюсе дважды в год. Основана в 2016 году шахматистом, оппозиционным политиком Гарри Каспаровым и бывшим исполнительным директором российского движения «Солидарность» Иваном Тютриным (Каспаров был одним из создателей «Солидарности»). С начала полномасштабной войны России с Украиной «Форум» проводит антивоенные конференции. 1 февраля 2023 года Генпрокуратура РФ объявила «Форум» «нежелательной» организацией. Александр Скобов — участник «Форума».
(4) Какие?
Таким путем развивались, например, Российская социал-демократическая рабочая партия, которая со временем раскололась на большевиков и меньшевиков, и Партия социалистов-революционеров, известная под сокращенным названием «эсеры».
(5) Милован Джилас
Югославский диссидент, писатель и политзаключенный. В 1957 году в Великобритании вышла его книга «Новый класс: Анализ коммунистической системы». Джилас писал, что в странах соцлагеря, вопреки левой идеологии, сформировался новый привилегированный класс — партийная номенклатура.
(6) Двоемыслие
Понятие из антиутопии Джорджа Оруэлла «1984». Способность человека разделять одновременно два противоречащих друг другу убеждения. Это понятие стали использовать и ученые (как, например, социолог Юрий Левада) для описания реальных обществ.
(7) Homo soveticus
Термин, который исследователи и публицисты используют для описания советского человека. Социолог Юрий Левада считал, что для homo soveticus характерны, например, гражданская пассивность и безразличие к результатам своего труда.
(8) «Эрика» берет четыре копии, вот и все!
Строчка из песни Александра Галича «Мы не хуже Горация». «Эрика» — модель печатной машинки, которую в СССР использовали для самиздата. Речь о том, что печатать можно на четырех слоях папиросной бумаги одновременно.
(9) «Грани»
Русскоязычный литературный журнал, основанный советскими эмигрантами в 1946 году в Западной Германии. В 1991-м редакция переехала в Москву.
(10) Январский пленум ЦК КПСС 1987 года
На этом пленуме генеральный секретарь коммунистической партии Михаил Горбачев впервые объявил перестройку новым курсом государства. До январского пленума реформы Горбачева не касались политической системы и идеологии — только экономики.
(11) «Демократический союз»
Первая независимая партия в СССР, основанная в 1988 году Валерией Новодворской, Сергеем Григорьянцем и другими диссидентами. Цели партии — ликвидация СССР, упразднение КГБ и создание вместо него новой службы безопасности на «иной идейной и кадровой основе», процесс над руководителями КГБ как над «преступниками, совершившими преступления против человечности», обеспечение полной независимости КГБ и МВД от КПСС «путем упразднения политотделов», отмена смертной казни. Партия отвергала любое насилие и террор в достижении своих политических целей. Программу ДС фактически скопировали все официально зарегистрированные на территории бывшего СССР партии. ДС упразднен 12 июля 2014 года.
(12) Мюнхенская речь Владимира Путина
В 2007 году на Мюнхенской конференции по безопасности Владимир Путин раскритиковал «однополярную модель мира» во главе с США. Считается, что именно с этой речи началось публичное противостояние Путина со странами Запада.