О книгах

Мы публиковали сообщение о книгах туркменских авторов, изданных за пределами страны. В эти дни издательство Sandermoen Publishing (Швейцария) готовит к публикации книгу Фарида Тухбатуллина «Российская колония: Туркменские саги». Книга охватывает период с момента захвата региона Российской империей до времен Туркменбаши и включает воспоминания автора о личностях, обвиненных в попытке
покушения на Ниязова, с которыми автору довелось делить тюремную камеру. Более подробная информация об этом будет подготовлена позже.
А сегодня Ольга Мехти — автор книги «Кентавры пустыни», подготовленной издательством ГУН (Швеция), отвечает на вопросы редакции ХТ.

— Что Вас сподвигло к написанию книги «Кентавры пустыни»?

— Я не историк и не претендую на научность изложения, но на искренность и стремление к справедливости — да. Наверное, первое, что тянуло меня к истории, — это моё любопытство. Оно стало в своё время мощным стимулом для моих походов и экскурсий по родной земле, и даже в библиотеки и архивы других стран. Я скрупулёзно собирала этнографические, исторические и другие материалы. И все же изучение истории — это не только профессионализм. Это сильнейшая страсть. Тайны туркменской земли вдохновляли многих исследователей — и не только местных, но из других стран — настолько, что они отдавали ее изучению свою жизнь до капельки.

Моей страсти помогали и книги, казалось бы, из совершенно далеких от моих сфер познания. Ведь именно писатель-фантаст Иван Ефремов первым в своей книге «Лезвие бритвы» рассказал мне о «сверхзамечательной культуре Анау». Прав был писатель: в достославные времена на этой подгорной равнине Копетдага разворачивалась «роза ветров» истории человеческой цивилизации.

Помог осмыслить пространственно ход развития цивилизации писатель Владимир Иванович Щербаков своей книгой «Асгард — город богов». Он рассказал, что мифы о Гильгамеше, Одиссее и других известных героях хранят память о долговременных маятниковых миграциях на просторах Евразии. Южане иногда заходили на север, привнося свой культурный генотип финнам, эскимосам, чукчам. Народы же Севера проникали в южные земли, основывая ярко выраженные нордические цивилизации — Древний Иран, Индию. Древние асы — предки германцев, давшие миру геонимы «Азия» и «Азовское море», — очевидно, разошлись по воле судьбы и растворились в тюркоязычном мире. Очень крупным племенем среди туркмен были языры, то есть асы. В настоящее время это распространённый в Марыйском и Ахалском велаятах этноним.

— Писательство приносит радость?

—Еще бы! Особенно, когда «кирпичи» падали неожиданно на меня. Это я в переносном cмысле, такое лучше назвать подарками небес. В главе «Война» долго не было у меня ярких примеров о том, как тыловой Ашхабад служил фронту. И уже сникнув, я не по теме, отдыхая, читаю любимого Мориса Шамиса (Морис Симашко, он жил, а потом и служил в этих краях), и попадаю на его исповедь «Четвертый Рим», где без утаек описаны многие ашхабадские военные истории.

О том, что «по Гауданскому шоссе проходил Большой пороховой путь – так назывался он в зарубежной прессе. Откуда-то из Южной Африки морем в Бендер-Шахпур, а оттуда через весь Иран в Безмеин под Ашхабадом день и ночь шли колонны «Доджей» и «Студебеккеров» с английским порохом. Его перегружали в маршрутные составы и двумя паровозами спереди и сзади гнали через всю Центральную Азию на артиллерийские заводы Урала и Сибири.» Стук колёс тяжело гружённых составов слышали на их пути во многих туркменских аулах, но видели составы только самые смелые мальчишки». 

Или вот такое. Известно о силе Ашхабадского землетрясения. Первого секретаря срочно вызвали в Москву, в Кремль. О том, что там произошло Шаджа Батыров, уже после смерти вождя народов, рассказал только своим близким друзьям.

Один из них, спустя полвека, передал мне многое из тех событий в мельчайших деталях: «Мучительно напрягая память, уважаемый яшули восстанавливал каждый из эпизодов кремлёвской истории, очень ярко характеризующей встречу Сталина и первого секретаря ЦК Компартии Туркменистана: «В кремлёвском кабинете Шаджа Батырова, кроме Сталина, ожидали ещё несколько секретарей ЦК. Но я, – оправдывался яшули, – сейчас помню только Молотова и Жданова… Жданов-то первым обратился: «Вам, дорогой Шаджа, даётся только семь минут, чтобы рассказать об обстановке в Ашхабаде. – Но Сталин вдруг перебил Жданова и, обратившись к стоящему перед ним рослому мужественному туркмену, сказал: «Нет, только три минуты, чтобы доложить об ущербе и ещё три минуты о том, какого рода нужна помощь…».

Мой собеседник встал и с воображаемой трубкой у рта, как у Сталина, зашагал по комнате, продолжая свой рассказ: «Сталин, посасывая трубку, ходил, углубившись в себя, будто не слушал приглашённого, но вдруг резко остановился около Батырова, и пристально глядя, предложил: «А может, перебросить центр республики в Чарджоу? Ведь от Ашхабада ничего не осталось. Руины и пыль. Что вы скажете? Первый секретарь ЦК КПТ долго не думал, он ответил сразу: «Иосиф Виссарионович, это не выход, город имеет свою историю, и его надо восстанавливать. Рядом Иран, недалеко Афганистан. Нашего промаха ждут идеологические враги. Мы восстановим город, и он будет ещё краше».

— И всё же, почему «Кентавры пустыни»?

—Истинные джигиты, действительно, подобны кентаврам, о которых миру поведали мифы Древней Греции. Эллины сами не сражались верхом, но видели, как сражаются кочевники-азиаты. В бою те казались им полулюдьми-полуконями — едиными существами. И сейчас на скачках жокей и лошадь это единое целое. Как и образы лучников, словно сросшихся с крупами своих лошадей, на известных парфянских рисунках. Очень напоминают они кентавров из мифов.

В парфянское ли, сельджукское или туркменское время истории—не изменялись взаимоотношения человека и лошади, рожденной в предгорьях Копетдага. В бою, в походах, на соревнованиях они слитны, как кентавры.