Этим летом Юрий Шевчук выпустил видео на новую заводную песню «Херь». Похожий на бывшую Москву мир клипа лежит в ядерном запустении и населен мутантами, в то время как люди трудятся и отдыхают за забором под надзором роботов, следящих в реальном времени за уровнем их счастья. Мутанты к концу трека оказываются добрыми и свободными, а равномерно счастливые люди выбирают цифровую тюрьму.

Примерно в то же время Леонид Бершидский выпустил книгу «Проверено на животных». Одна из линий тройного сюжета разворачивается в воображаемой Германии, где с помощью цифровых инструментов власти следят за поддержанием среднего уровня счастья по стране. Быстро выясняется, что средний уровень никак не означает индивидуального счастья. Например, в средние значения не вписываются собаки, без которых для многих индивидуальное счастье невозможно. Собаки здесь — отправная точка бунта против экспертократии, при которой каждому чего-то не хватает: кому собак, кому пивной, кому старого доброго Бундестага.

В другом воображаемом и, очевидно, русском мире к бунту приводят вороны: от ворон — поворот, так сказать. Книга и начинается с черных ворон, скользящих по золотым кремлевским куполам. У кого золото на голубом, а у нас черное на золотом. Узнается с первого взгляда издалека. Эти первые страницы — чемпионы по тщательности литературной отделки — вечный набоковский вызов для русского литератора, живущего в Берлине.

Леонид Бершидский совершил переход, о котором рано или поздно думает большинство журналистов: не описывать мир, а придумывать его. Для новых поколений следует упомянуть, что Леонид Бершидский — легендарный журналист, или, как чаще говорили, медиаменеджер, запустивший в России ранних 2000-х несколько изданий, без которых не только тогдашний, но и нынешний медиаландшафт представить себе невозможно.  А если смотреть с другого, более близкого нашему времени конца — его почти пятилетней паузе в публичном пространстве предшествовала работа штатного англоязычного комментатора в Bloomberg.

На небесной карте книги Бершидского три созвездия — псов, крыс и ворон. Вся история развивается как лента рилсов или Инстаграма: вот вороны на золотом куполе, движение пальцев — и какие-то азиатские ученые возятся с забавно ведущими себя крысами. Перелистываем — и видим выводок щенков чихуахуа в тюрингской деревне: немного милоты в ленту.

Современному читателю такой текст с переключающейся картинкой привычнее, чем плавное долгое развитие одного сюжета. Даже не самый внимательный не успевает заскучать: опять вороны, а что там у собак, а как с мышами? Ведь предыдущий рилс оборвался на самом интересном месте. И всю книгу сохраняется интрига: в какой узел завяжет все три нити?

В каком-то смысле каждая из трех линий романа — сказка со счастливым концом. Но этот счастливый конец во всех трех случаях выглядит по-разному. В одном — власть берут старые добрые силы, в другом — новые добрые (хотя многие их считают злом), в третьем — диктатор успешно борется за власть и его жизнь заканчивается успехом. Если можно считать успехом несколько болезненно-галлюциногенное, а может быть — в радикальной интерпретации — посмертное объединение личности правителя с психикой и телом вороны.

Впрочем, важнейшая русская «птичья» картина — «Грачи прилетели», а застольная русская песня о жизни и смерти призывает не виться черного ворона. Ворона — солидный претендент на роль главной русской птицы, в отличие от не водящегося в средней лесополосе орла.

Попробуйте снять какие-нибудь русские кресты-купола, чтобы в кадре не было ворон. Ворона — чемпион выживания, вместе с большинством русских людей. Ворона — образцовый птичий плебей, и если тренер из спального района становится у автора правителем России, то на орнитологическом уровне ворона — идеальный претендент на власть.  А теперь и черный воронок вернулся в новости.

Исчезновение собачек — главный симптом, что со старой доброй Европой что-то не так. Правящие эксперты решили, что собачки вредят среднему уровню бюргерского счастья. Может потому, что веселым лаем беспокоят соседей. Или потому, что, как правило, умирают раньше хозяев, погружая их в тоску.

Европа в книге становится жертвой собственного человеколюбия. Если человек — высшая ценность, то в жертву его благополучию можно принести собак, как до этого табак, алкоголь, а позже — свободу передвижения, право жить в собственном старом доме или не носить медицинскую маску.

Картина кризиса немецкой цивилизации вдохновлена «ковидными ограничительными мерами». Это в пандемию эксперты научились диктовать политикам, что им делать, и до полноценной власти математиков-пифагорейцев, как в античных южно-италийских полисах, остался один шаг.

Его автор и сделал. И выяснил, что вера в разум и любовь к человеку тоже могут произвести на свет свою версию тюрьмы. Особенно когда они помножены на способность немецкой земли рождать собственных чудовищ. Кстати, у пифагорейцев тоже не задалось.

Автор явно на дух не переносит всех этих коллективных действий ради здоровья. Тем не менее экспертное чудовище получается пусть неприятным, но хотя бы не бессмертным и до некоторой степени не лишенным чувствительности. В этом отрадная честность книги.

Не первое десятилетие мы слышим, что либеральная диктатура добрых слов и дел будет пострашнее классических диктатур прошлого. Однако это пророчество все никак не осуществится, зато истертая до дыр классическая тирания человека с ружьем, дубинкой, наручниками и воронком как лезла, так и лезет из всех щелей.

Даже потрясшие мир и автора до глубины души ковидные меры не превратились во всемирное царство QR-кодов, остановившись в одном шаге и повернув назад.  Правительства вольных стран и городов не вцепились намертво в услужливо подброшенный учеными инструмент тотального контроля, а когда напасть и испуг отпустили, поспешили от этого всего отказаться.

Зато антиковидные меры по-прежнему действуют у здания российского Верховного суда или вокруг правительственных зданий в Баку. О здоровье граждан от ковида продолжают активно заботиться в Туркмении и Северной Корее.

Собаки помогают Европе вернуться из цифрового концлагеря к аналоговой политике, в то время как крысы вносят в американский Белый дом веселую бунтующую молодежь. У крыс с собаками рокировочка: собаки топят за старый добрый мир, а крысы помогают избавиться от ороговевшего политического истеблишмента.

В роли невольного вождя революции оказывается ученая-биолог из большой фармы, вступившая в контакт с подопытными животными. Поколение юных американцев представляется очень чувствительным: сменить власть их побуждает ставший доступным слуху сигнал звериного бедствия. При том что давно доступные всем органам чувств сигналы бедствий человеческих только укрепляют многих в намерении заставлять других страдать. Впрочем, то, что животным человек умеет сочувствовать сильнее, — эмпирический факт. Поэтому в центре книги связка люди — животные.

Самый высокий барьер, который приходится брать при переходе к художественному тексту, — диалоги. Нужно, чтобы вымышленные люди говорили настоящими словами. Русский мир ворон и немецкий мир собак в романе ими и говорит, а вот про американский мир крыс и ученых хочется иногда спросить: неужели люди и впрямь так разговаривают в больших корпорациях?

При появлении очередной антиутопии или произведения в жанре фантастического реализма вновь и вновь возникает вопрос: а почему не писать про то, как все на самом деле? Но если предмет книги — отношения людей и власти, то фантазия в духе «Гулливера» и «Острова пингвинов» становится абсолютно естественной, давно проверенной на читателях формой художественного говорения.

Смешение людей и животных — давняя традиция социальной утопической прозы. А здесь она нам особенно настойчиво напоминает, что люди сплошь и рядом приравнены к животным в качестве объекта социальных экспериментов. Это в общем-то книга о подопытных людях.

Все три линии — ворон, собак и крыс, русских, европейцев и американцев — сведены в финале с простотой античной трагедии. Представители трех переживших потрясения миров выходят на контакт друг с другом через экран. Кремлевский спортсмен звонит западным партнерам и застает их в момент, который интерпретирует как минуту их беспрецедентной слабости. А значит — пора действовать.

Механичность этой связки, буквально бога из монитора, оставляет ощущение открытого финала: по-настоящему судьба свяжет все три мира после того, как читатель закрыл последнюю страницу. И, кажется, свяжет очень скоро и очень страшно. Возможно, все ради этого и писалось.