26 сентября 2022 года сейсмометры, расположенные на датском острове Борнхольм, зафиксировали два подводных толчка. Первый, в 2:03 ночи, произошел к юго-востоку от острова. Второй, в 19:03, — неподалеку, к северо-востоку. Вскоре стало ясно: кто-то взорвал проходившие в этом районе подводные газопроводы — «Северный поток — 1» и «Северный поток — 2», контрольный пакет в которых принадлежал России.

В момент диверсии на «Северных потоках» Россия вела агрессивную войну против Украины. Но дела у нее шли не так хорошо, как рассчитывал президент Владимир Путин. К сентябрю 2022 года российское положение было настолько тяжелым, что Кремль, по сообщениям, рассматривал возможность применить тактическое ядерное оружие. В этом контексте то, что кто-то — теперь уже совершенно ясно, что это были украинцы — решил взорвать российский газопровод, не выглядело чем-то из ряда вон выходящим. Это было лишь частью более широких военных усилий. Как говорится в известной пословице, лес рубят — щепки летят.

Идея войны в Европе долго казалась немыслимой большинству европейцев — да и большинству россиян. В ней не было смысла. К 2022 году Россия и Европа выстроили тесные экономические отношения. В 2021 году российская торговля с Европейским союзом составила 257,5 млрд евро; ЕС был крупнейшим торговым партнером России. Из европейского импорта из России 99 млрд евро — или 62,1% — приходились на энергоносители, в основном нефть, нефтепродукты и природный газ. Эти миллиарды подпитывали российскую экономику, и казалось немыслимым, что кто-то в Кремле даже подумает поставить такие отношения под угрозу.

Но Путин смотрел на эти экономические связи иначе. Он воспринимал российские нефть и газ как оружие, которое можно использовать против Европы, чтобы шантажом заставить ее принять его имперские амбиции в Украине. Чтобы объяснить путинскую логику, пришлось написать книгу, которая скоро выйдет в издательстве PublicAffairs под названием Fuel of Empire: How Oil and Gas Became Russia’s Secret Weapon («Топливо империи: как нефть и газ стали секретным оружием России»). В ней я рассматриваю исторические истоки энергетической зависимости Европы и то, как сначала советские, а затем российские лидеры использовали энергоносители как рычаг политического давления.

Энергетическое оружие

В каком-то смысле то, что Путин предпочел войну торговле, могло выглядеть удивительно. Но после такого выбора стало практически неизбежно, что он попытается использовать энергию как оружие войны. С помощью таких мер, как опустошение подконтрольных России газовых хранилищ в Германии и проведение «ремонтов» на подводных газопроводах, Москва организовала перебои с поставками.

Это привело к резкому росту цен на природный газ в Европе: с 15–20 евро за мегаватт-час в феврале — марте 2021 года до многократно более высоких значений в первые недели после вторжения и до 340 евро в конце августа 2022 года. Цель этих перебоев заключалась в том, чтобы напомнить европейцам об их зависимости от российских энергопоставок, противодействовать европейским санкциям и наказать Европу за поддержку Украины.

Одновременно с резким ростом цен на газ нефтяные цены тоже поднялись выше $100 за баррель сразу после вторжения. Вскоре они снизились, но средняя цена российской нефти Urals выросла с $69 за баррель в 2021 году до $76 в 2022-м. Для страны, которую сенатор Джон Маккейн памятно назвал «бензоколонкой, прикидывающейся государством», это был подарок судьбы.

В 2022 году Россия заработала на экспорте нефти и газа ошеломляющие $383,7 млрд — почти на 43% больше, чем в довоенном 2021 году. Из этой суммы $168,5 млрд напрямую поступили в российский бюджет, что позволило Путину смягчить эффект масштабных западных санкций и резко нарастить военные расходы.

2022 год был исключительным. В последующие годы российские доходы упали из-за снижения нефтяных цен и нормализации газового рынка — Европа стала все больше полагаться на импорт сжиженного природного газа. Кроме того, в конце 2022 года западные правительства ввели «потолок цен» для нефтяного экспорта из России, запретив морское страхование танкеров, перевозящих российскую нефть, проданную по цене выше установленного предела — $60 за баррель.

В результате Кремль был вынужден продавать нефть со скидкой таким странам, как Китай и Индия, которые стали главными выгодоприобретателями от перестройки нефтяного рынка. Но в целом, скупая старые танкеры и отправляя их под флагами третьих стран, Россия сумела сохранить поток нефти, а вместе с ним — и способность держаться на плаву.

С 2022 по 2025 год путинская Россия заработала более $1 трлн на продаже энергоносителей на мировом рынке. Китай и Индия стали важнейшими импортерами российской нефти. Но даже европейцы — при всех санкциях, введенных против России, — продолжали покупать энергию у своего агрессивного соседа.

Российский газ по-прежнему поступал в Европу по оставшимся трубопроводам даже после диверсии на «Северных потоках», ежегодно принося России десятки миллиардов долларов. Поразительно, но поставки продолжались даже через охваченную войной Украину вплоть до 1 января 2025 года, когда Киев положил конец этой необычной договоренности.

Иными словами, если после начала вторжения в Украину Путин что-то и доказал, так это то, что бензоколонка, прикидывающаяся государством, действительно может быть грозным противником. Война высветила и другую неприятную истину: нефть и газ были не просто товарами. Они сделали путинскую агрессию возможной. Они поддерживали российский империализм. Но почему понадобилась война, чтобы это понять?

Корни энергетического империализма

Использование нефти и газа как инструментов политического влияния и манипуляции началось задолго до Путина. Энергетическая политика была важным элементом холодной войны, ключевой частью советской стратегии: с ее помощью Москва удерживала свою империю в Восточной Европе и одновременно покупала влияние за ее пределами.

Но дело было не только в этом. С конца 1960-х годов, когда советская экономическая модель начала давать сбои, энергетика помогала поддерживать ее жизнь. Она питала огромные заводы, производившие советские товары, которые никто не хотел покупать. Она согревала советских граждан в разгар зимы. И, что особенно важно, она экспортировалась на Запад — танкерами и через огромную сеть трубопроводов, принося Кремлю отчаянно необходимую твердую валюту, на которую затем закупались западные технологии, а все чаще — и зерно.

Без избытка энергии, который Советский Союз получил сначала от открытия больших нефтяных месторождений Татарстана в конце 1940-х, а затем — нефтяных и газовых богатств Западной Сибири в середине 1960-х, СССР рухнул бы гораздо раньше.

Многие годы историки и читающая публика считали 1989 год главным поворотным пунктом современности. Просоветские режимы падали один за другим. Берлинской стены больше не существовало. Холодная война уступала место новому мировому устройству — глобальному капитализму, миру и процветанию.

Россия, проигравшая сторона, должна была найти себе место в этом новом дивном мире. Она больше не была сверхдержавой. У нее все еще было достаточно ядерного оружия, чтобы стереть с лица земли человеческую цивилизацию. Но насколько это имело значение в мире конца XX — начала XXI века, который казался все более безграничным?

Россия была еще и надломленной страной, переживающей всплеск преступности, коррупции и экономический упадок. И если оглянуться на 1990-е, вовсе не очевидно, что возвращение России в качестве империалистической угрозы было предопределено. Она вполне могла соскользнуть в постиндустриальный апокалипсис.

То, что этого не случилось, — что Россия не просто восстановилась, но и вернула себе имперские амбиции, — тоже история нефти и газа. Как и ядерное оружие, которое пережило холодную войну и продолжило формировать российскую идентичность и ее отношения с миром, энергетика обеспечила определенную преемственность между советским и постсоветским опытом.

Россия осталась одним из крупнейших в мире производителей нефти и газа. Она по-прежнему была связана с Западом старыми трубопроводами. А когда в конце 1990-х цены на энергоносители пошли вверх, Кремль опять смог опереться на экспорт нефти и газа, чтобы наполнять государственную казну и — в этом нет ничего удивительного — создавать зависимости и покупать влияние.

Если оглянуться назад, то 1989 год оказывается не совсем тем поворотным пунктом, каким мы его считали. Поэтому важно заново связать холодную войну и последовавший за ней период в единую, непрерывную историю, пересмотрев наши представления о недавнем прошлом.

Между эпохами до и после 1989 года есть важные различия, но есть и поразительная преемственность. Раньше она не бросалась в глаза, но позднее стала очевидна. В первую очередь — это связь между энергией и кремлевским проектом строительства империи.

Нигде эта связь не проявлялась так отчетливо, как в Украине. На протяжении 1990-х и 2000-х годов Кремль использовал природный газ, чтобы покупать политическое влияние в Киеве. Путин прибегал к этой практике многократно и печально известным образом, но сама идея использования энергетики для того, чтобы принудить Украину к политическим уступкам, возникла задолго до него.

Борис Ельцин использовал газовый рычаг, чтобы заставить украинцев отказаться от Черноморского флота и передать России советское ядерное оружие. Путин действовал грубее, хотя не обязательно успешнее. Он неоднократно приказывал прекратить поставки газа Украине, чтобы наказать украинцев за прозападный курс.

Он также использовал газ, чтобы расплачиваться с пророссийскими политиками. Его подход соединял геополитику и коррупцию, став для Кремля новым качеством.

То же самое мы видим и в случае Германии. В книге я заново рассматриваю историю «Северного потока — 1» и «Северного потока — 2». Эти два газопровода строились вопреки настойчивым возражениям стран Балтии, Польши и прежде всего Украины, которые предупреждали, что они дадут Кремлю возможность взять за горло их энергоснабжение.

В Берлине эти опасения, как правило, отвергали, опираясь на освященную временем традицию «сближения через торговлю». Германия импортировала газ у советского врага даже в разгар холодной войны. Чего было бояться в путинской России? Да, Германия становилась все более зависимой от одного источника энергии — российского газа. Но разве Россия не становилась все более зависимой от немецкого рынка?

Сегодня эти доводы звучат неубедительно. Но у аргумента о взаимной зависимости и надежности России было свое основание. Он работал во время холодной войны, и трудно было представить, что Путин будет готов пожертвовать огромными доходами от энергетической торговли ради своих геополитических амбиций.

Пока он этого не сделал.

Оружие, давшее осечку

В марте 2025 года в сообщениях с фронта российско-украинской войны всплыл любопытный эпизод. Отряд российского спецназа, как утверждалось, прополз по заброшенному газопроводу возле города Суджа в Курской области, чтобы атаковать украинцев с тыла. На этот раз российская энергетическая инфраструктура была буквально «превращена в оружие».

Но сам факт того, что между Россией и Украиной теперь шла война — настоящая война, а не газовая, — показывал: какой бы рычаг ни давала России энергетика, его все равно оказалось недостаточно, чтобы удержать Киев в российской сфере влияния. Путин разыгрывал энергетическую карту снова и снова — и все равно не сумел удержать Украину в своей орбите.

Война стала окончательным доказательством того, что российское энергетическое оружие не было столь эффективным, как привыкли считать в Кремле. Это касалось не только Украины, но и всей остальной Европы.

Действительно, вопреки ожиданиям Путина, российское вторжение подтолкнуло Европу переориентироваться прочь от российских ископаемых энергоресурсов. Это не произошло за одну ночь, но общая тенденция была несомненной. В 2021 году Россия экспортировала в Европейский союз около 153 млрд кубометров природного газа. В 2022 году этот показатель снизился почти вдвое — до 83,8 млрд кубометров. А в 2023-м упал еще сильнее, до 33,4 млрд.

Европейцы продолжали покупать часть российского газа, но в декабре 2025 года Европарламент принял решение полностью отказаться от него в 2027 году. Пустоту, оставленную Россией, заполнили другие поставщики — прежде всего Норвегия, Катар и США.

Таким образом, десятилетия кропотливых усилий Москвы по наращиванию своей доли на европейском газовом рынке — усилия, как мы видели, имевшие и экономические, и политические основания, — были внезапно и, вероятно, необратимо повернуты вспять. Если отказ будет полностью реализован к 2027 году, то Европа не будет получать российский газ впервые с тех пор, как он потек через железный занавес в сентябре 1968 года.

Похожим образом экспорт российской нефти и нефтепродуктов в Европу обрушился со 173,2 млн тонн в 2021 году до всего лишь 21,4 млн тонн в 2023-м. Чтобы увидеть такие объемы, нужно вернуться в 1960-е годы. Тогда Соединенные Штаты беспокоились из-за советского «нефтяного наступления» на Запад, справедливо подозревая, что Кремль хочет не только заработать деньги, но и расширить политическое влияние. Теперь — всего за несколько лет — он потерял и то и другое.

Правда, торговля нефтью и газом между Россией и Европой полностью не прекратилась. Одна страна, Венгрия, долго отказывалась разрывать энергетические связи. До войны зависимость Венгрии от российской нефти составляла 61%; к 2024 году этот показатель вырос до 86%. Эта нефть перерабатывается в Венгрии, а дальше не только потребляется внутри страны, но и продается за рубеж. Миллионы тонн российской нефти поступали в Венгрию по нефтепроводу «Дружба», построенному при Никите Хрущеве, чтобы умиротворить союзника после советского вторжения 1956 года.

Еще одна страна ЕС, которая по-прежнему импортирует большие объемы российской нефти — тоже по нефтепроводу «Дружба», — это Словакия. Как и бывший венгерский премьер Виктор Орбан, премьер-министр Словакии Роберт Фицо принадлежит к числу друзей Путина в Европе. Например, он стал единственным лидером страны ЕС, приехавшим на военный парад в Москву и в мае 2025 года, и в мае 2026 года, чем, несомненно, заслужил благодарность Кремля. Связь между российской нефтью и пророссийской политической ориентацией во многом косвенная, но вряд ли есть сомнения, что Кремль такую связь видит. Как показывает моя книга, исторически он всегда ее видел.

Примечательно, однако, что нефтепровод «Дружба» продолжает работать несмотря на российско-украинскую войну, хотя проходит через украинскую территорию и мог бы быть легко остановлен, если бы Киев решил это сделать. В феврале 2023 года президент Владимир Зеленский, по сообщениям, рассматривал возможность его взрыва — согласно данным американской разведки, чтобы «уничтожить промышленность Виктора Орбана, которая сильно зависит от российской нефти».

В августе 2025 года Украина ударила по насосной станции нефтепровода в российском городе Унеча, на несколько дней прервав транзит нефти. Возмущенный Орбан написал письмо Дональду Трампу, жалуясь на действия Зеленского, которые, по словам венгерского премьера, подрывали мирные усилия Вашингтона. «Мне не нравится это слышать, — раздраженно ответил Трамп. — Я очень зол из-за этого».

Сам факт того, что Орбан давил на Трампа, чтобы тот остановил Зеленского и не дал ему мешать работе нефтепровода, снабжающего российской нефтью две страны НАТО — Венгрию и Словакию, причем в момент, когда Россия вторглась в Украину, показывает сложную взаимосвязь геополитики и энергетики, а также степень сохраняющегося российского влияния, которое трубопроводы способны обеспечивать. Это влияние все еще помогает Путину настраивать европейские страны друг против друга и тем самым подрывать общую решимость Европы перед лицом российской агрессии.

И все же в целом Путин потерпел неудачу в попытке «орбанизировать» Европу. Россия в значительной степени лишилась важнейшего энергетического рынка — а вместе с ним и миллиардов долларов, которые могла бы заработать.

Топливо империи

В декабре 2024 года я был в Дохе на ежегодном экономическом форуме Катара. Это пестрое собрание политиков, олигархов, дипломатов и шпионов было не совсем обычной средой для кабинетного историка, но у меня была особая цель.

Уже несколько лет я не ездил в Россию. Раньше я бывал там постоянно — для работы в архивах. Теперь это стало небезопасно. Но в Дохе были россияне — и некоторые довольно заметные. Значит, появлялась возможность узнать что-то новое, как говорится, из первых рук. Так я оказался в одном помещении с Игорем Сечиным.

Сечин родился в 1960 году и был на 20 лет старше меня. В 1980-е годы, когда я учился в начальной школе на Сахалине — регионе, которому предстояло стать одним из крупных центров российской нефтегазовой добычи, — Сечин находился в Мозамбике, тогдашнем советском сателлите, где работал переводчиком с португальского. Позднее он оказался рядом с Путиным в Петербурге и последовал за начальником в Москву.

В 2012 году Сечин возглавил государственную нефтяную компанию «Роснефть». «Знакомые Сечина, — пишет ведущий специалист по российским элитам Александра Прокопенко, — характеризуют его как жесткого и мстительного человека. Государственные интересы он понимает как укрепление власти Путина». Так что в Дохе я внимательно слушал, что скажет Сечин.

Неожиданно Сечин заговорил об ацтеках, майя и инках, которые, как он объяснил, были истреблены Западом. Там было что-то о рабовладении в Соединенных Штатах и об опасной перспективе того, что компания BlackRock скупит сельскохозяйственные земли в Украине. Все это производило сюрреалистическое впечатление. Неужели он сошел с ума, спрашивал я себя. Неужели они там все сошли с ума, надышавшись мощной смесью нефтяных испарений и имперского высокомерия? Понять было трудно.

«Роснефть» и ее газовый аналог «Газпром» когда-то были грозными компаниями, альфой и омегой российского делового мира. В 2004 году «Роснефть» незаконно проглотила остатки некогда всемогущей российской нефтяной компании ЮКОС, основанной критиком Путина Михаилом Ходорковским. После этого «Роснефть» только укреплялась, вплоть до того, что в октябре 2021 года ее капитализация ненадолго достигла $100 млрд.

«Газпром» когда-то был еще более внушительным существом. В 2008 году, незадолго до российского вторжения в Грузию, его рыночная капитализация составляла $367 млрд.

Перенесемся в настоящее. В декабре 2025 года капитализация «Роснефти» составляла чуть больше $50 млрд, а «Газпрома» — всего $38 млрд, лишь малую часть от прежней мощи. В 2023 году «Газпром» впервые с 1999 года показал годовой убыток — $7 млрд.

Разумеется, это результат западных санкций против России. Всемогущие нефтегазовые гиганты, которые когда-то скупали активы по всему миру, спонсировали футбольные клубы и строили трубопроводы стоимостью в миллиарды долларов, теперь пытаются удержаться на плаву. Если так будет продолжаться достаточно долго, они рискуют разделить судьбу ацтеков, майя и инков.

В 2024–2026 годах Украина все успешнее использовала дальнобойные беспилотники для атак на российские нефтеперерабатывающие заводы, вызывая масштабные пожары и значительные потери перерабатывающих мощностей. «Российские нефтеперерабатывающие заводы немного похожи на человека, которого снова и снова бьют, — пишет ведущий аналитик российской нефтегазовой отрасли Сергей Вакуленко. — Он не умрет от одного удара и даже от полудюжины ударов. Но после каждого следующего удара ему все труднее восстанавливаться. Хотя ни один отдельный удар не смертелен, в конце концов его могут забить до смерти».

Вероятно, это совсем не то, на что рассчитывал Путин, когда решил вторгнуться в Украину.

Путин, великий эксперт по энергетике, который поражал своих собеседников, жонглируя фактами и цифрами о трубопроводах, объемах и ценовых формулах, и который верил — как до него верили советские лидеры, — что может использовать энергоносители как рычаг политического давления против друзей и врагов, в итоге обнаружил, что имеющегося у него рычага недостаточно, чтобы заставить мир есть у него с руки.

Но он — оптимист. Однажды, когда война в Украине наконец — и по-настоящему — закончится, Путин надеется триумфально вернуться на Запад, снова нагруженный нефтью и газом. Чтобы зарабатывать деньги, да. И еще, как всегда, чтобы заводить новых друзей.