Первый квартал 2026 года показал, что российская экономика стоит на пороге тяжелого кризиса. Крупные отрасли вроде металлургии безрезультатно просили правительство о помощи, соотношение долга к доходам в ряде регионов достигло 50–70%, а Минфин уже готовил сокращение бюджетных расходов, кроме защищенных статей, на 10%.

Взлет цен на нефть из-за войны в Иране позволяет отложить антикризисные меры, но не решает структурных проблем. В российской экономике есть целые отрасли, которые требуют не просто господдержки, а полноценной санации. Одна из них — угледобывающая. Она уже не сможет выйти из системного кризиса, а ее упадок чреват перестройкой социально-экономической структуры сразу нескольких регионов РФ.

Пик и шок

Хотя разговоры о скором отказе от угля идут уже много лет, до недавнего времени дела в угледобыче обстояли неплохо. В предвоенном 2021 году рост мировых цен на уголь до $120–150 за тонну позволил российским компаниям экспортировать более 220 млн тонн, выручив за них $17–18 млрд. Это удвоило бюджетные доходы главного угледобывающего региона Кузбасса по сравнению с серединой 2010-х, а в новом центре угледобычи в южной Якутии активно строилась инфраструктура для экспорта на азиатские рынки.

Однако в 2022 году российское вторжение в Украину лишило угольную отрасль европейского рынка, на который приходилось 40–50% экспорта. Из-за эмбарго ЕС на импорт российского угля, введенного уже в первые месяцы войны, поставки пришлось срочно переориентировать на Азию, но они столкнулись с ограниченной пропускной способностью железных дорог. Основной экспорт из Кузбасса традиционно шел на запад через порты Балтики, а восточное направление (БАМ и Транссиб) уже в 2021 году работало на пределе.

Проблемы усугубил рост транспортных затрат: цена доставки угля из Кузбасса в порты Дальнего Востока достигала $40–70 за тонну. В ряде случаев это было выше себестоимости добычи, что снижало маржинальность экспорта и не позволяло конкурировать с поставками из Индонезии и Австралии, морская перевозка откуда обходится значительно дешевле.

Тем не менее в 2022 году негативный эффект от потери рынков был во многом компенсирован беспрецедентным ростом мировых цен на уголь. На фоне энергетического кризиса в Европе они достигали $250–400 за тонну, что позволило российским экспортерам даже увеличить валютную выручку до $20–22 млрд в 2022 году.

В Кузбассе вертикальная интеграция угледобычи и черной металлургии позволила дополнительно смягчить первый шок от санкций. Уголь, не востребованный на внешних рынках, частично перенаправили на внутренние металлургические мощности, снижая зависимость от экспорта. А внутригрупповые поставки и сокращение транспортного плеча частично компенсировали рост издержек. В результате шок 2022 года прошел для российской угольной отрасли мягче, чем можно было ожидать.

Аутсайдер военного кейнсианства

Однако вскоре накопившиеся проблемы дали о себе знать. В 2023–2024 годах, когда российская экономика в целом демонстрировала рекордный рост, Кузбасс оказался чуть ли не единственным регионом РФ, где среднегодовые темпы роста валового регионального продукта были отрицательными (-0,5% в 2021–2024 годах, при среднем показателе по стране 13,7%).

После пика 2022 года мировые цены на энергетический уголь снизились до $100–150 за тонну, а российский экспорт сократился с довоенных 220 млн до 200 млн тонн в год. Несмотря на ускоренное расширение Восточного полигона, пропускная способность БАМа и Транссиба в 2024 году достигла лишь 170–180 млн тонн, заставляя угольщиков конкурировать с нефтепродуктами, металлами и контейнерными перевозками. Все это приводит к недовывозу угля и снижению загрузки добывающих мощностей.

Отрасль действительно развернулась на Восток, но этот разворот оказался неравномерным. Чем ближе месторождения к азиатским рынкам и портам Дальнего Востока, тем ниже логистические издержки. Поэтому южноякутский угольный бассейн с его коротким транспортным плечом оказался в выигрышном положении, а вот стоимость доставки угля из Кузбасса в дальневосточные порты обходится в $40–70 за тонну.

Это структурное неравенство напрямую отразилось на региональной экономике. После восстановления в 2021 году индекс промышленного производства в Кузбассе в 2022–2024 годах колебался в диапазоне 98–100%, а в угледобыче наблюдалось устойчивое снижение. Окончательной статистики за 2025 год еще нет, но, по предварительным данным, снижение промышленного производства в угольном секторе и смежных отраслях могло достигать двузначных значений. Для региона с высокой концентрацией экономики на одной отрасли это означает сильное давление на занятость и доходы населения.

Кузбасс — это классический регион с высокой долей моногородов, сформировавшихся вокруг угледобычи. Эта проблема существует не первое десятилетие, и еще в 2010-х государство пыталось решать ее, создавая системные инструменты поддержки вроде Фонда развития моногородов при ВЭБе и механизма территорий опережающего развития.

Однако в последние три года эти меры ограничивались точечными инфраструктурными проектами и программами занятости — без новых масштабных проектов диверсификации экономики региона. Фактически речь идет не о трансформации, а о поддержании текущего состояния. Собственная налоговая база Кузбасса снижается, а зависимость от федеральной поддержки растет: доля межбюджетных трансфертов в доходах региона в 2024–2025 годах достигала 20–25% (около 60–70 млрд рублей ежегодно).

Неэффективную модель региональной экономики дополнительно консервирует мощный лоббистский ресурс крупных компаний и бывшего руководства Кузбасса. Возглавлявший регион до 2024 года Сергей Цивилев не только занимает сейчас пост министра энергетики, но и женат на двоюродной племяннице Владимира Путина Анне Цивилевой, назначенной замминистра обороны.

Оба давно в угольном бизнесе — сначала Цивилев сам был совладельцем одной из крупнейших в отрасли компаний «Колмар», а после перехода на госслужбу передал свою долю жене. Такое прошлое министра энергетики, к тому же близкого лично к президенту, усиливает лоббистские возможности угольных регионов на федеральном уровне и позволяет сохранить меры поддержки — прежде всего субсидирование железнодорожной логистики и приоритет в распределении экспортной инфраструктуры.

Одновременно такая конфигурация консервирует существующую модель. Поддержка отрасли идет через субсидии, трансферты, тарифные льготы, что сглаживает краткосрочные эффекты кризиса, но не устраняет его фундаментальные причины. Структурные проблемы — высокая себестоимость, зависимость от логистики и ограниченность внешнего спроса — не решаются, а лишь откладываются.

Перспективы или их отсутствие

Такое откладывание выглядит особенно странно в ситуации, когда военное кейнсианство 2023–2025 годов давало хорошую возможность перестроить проблемные рынки труда в регионах вроде Кузбасса. Беспрецедентный спрос на рабочие руки в ВПК и смежных секторах мог принять значительную часть тех, кто терял работу в переживающих кризис отраслях.

Например, в Калининградской, Калужской и Самарской областях, где в 2022 году из-за санкций просела сборка автомобилей, часть освободившихся работников перешла на машиностроительные предприятия оборонного сектора. Также структурные дисбалансы на рынке труда цинично ликвидировались за счет набора контрактников, уезжающих на СВО. Проще говоря, если угольная шахта закрывалась, то многие потерявшие работу шахтеры шли не на биржу труда, а в ВПК или уезжали на фронт.

За господдержкой неконкурентоспособных угледобывающих предприятий Кузбасса стоят не экономические, а социальные причины, лоббизм крупных угольных и металлургических компаний и просто инерция управленческого мышления. Парадокс в том, что если бы этой поддержки не было, то именно особенности военной экономики позволили бы быстрее и менее болезненно провести структурную трансформацию угледобывающих регионов. 

Тут показателен пример Ростовской области, где угольный бассейн Восточный Донбасс был законсервирован еще 20 лет назад. Умирающая угледобыча оставила после себя депрессивные моногорода, но регион в целом относительно легко адаптировался, перестроившись на другие сектора экономики. Сейчас Ростовская область тоже испытывает колоссальные проблемы, но связаны они с близостью военных действий, а не с кризисом в угледобыче.

С Кузбассом этого не произошло. Проблемы отрасли залили деньгами и размазали тонким слоем по другим секторам, вроде железных дорог и металлургов. В 2023–2025 годах государство помогало угольной отрасли путем субсидирования железнодорожной логистики, развития экспортной инфраструктуры и точечной поддержки компаний. Также Кузбасс получал значительные межбюджетные трансферты, достигавшие 25% доходов регионального бюджета. Поэтому теперь падение мировых цен на уголь ударит не только по моногородам, но и опосредованно по металлургии и железнодорожным перевозкам.

Умирание угольной отрасли, а вместе с ней и шахтерских моногородов — неизбежный этап постиндустриальной трансформации любой экономики. Это происходило во всем мире — от американского «ржавого пояса» до немецкого Рура, а сейчас происходит в отдельных районах китайской Внутренней Монголии. Но российские власти, поглощенные вопросами военного времени, продолжают игнорировать этот естественный процесс в одном из самых сложных регионов, делая его все более опасным на системном уровне.