За четыре года полномасштабной войны против Украины российская экономика претерпела такие изменения, которые будет трудно — если вообще возможно — обратить вспять без еще одного глубокого кризиса. На Западе немало тех, кто по-прежнему ждет экономического краха РФ. Но этого не произойдет, хотя и восстановления тоже не будет. Скорее, положение дел в экономике России нужно описывать в альпинистских терминах — она находится в «зоне смерти», то есть на высоте более восьми тысяч метров, где ресурсы человеческого организма истощаются быстрее, чем могут восстановиться.

Эту ситуацию еще можно назвать отрицательным равновесием — экономика держится за счет разрушения потенциала будущего развития. Экспортные доходы падают, а слабая деловая активность не дает бороться с нарастающим бюджетным дефицитом с помощью дополнительных налоговых поступлений. В 2025 году рост ВВП составил всего 1%, прогнозы на этот год и того хуже.

За последние четыре года российская экономика разделилась на две обособленные метаболические системы. Первая включает в себя ВПК и смежные с ним отрасли — это жизненно важные органы, которые получают кровь в первую очередь. Они процветают, наслаждаясь приоритетным доступом к трудовым ресурсам, капиталу и импорту. Ко второй системе относится все остальное: частные компании, мелкий бизнес, производство потребительских товаров. Это — мерзнущие конечности.

За последние три года общий объем промышленного производства в России увеличился на внушительные 18,3%. Но этот рост был полностью обеспечен военным сектором. Связанное с ВПК производство выросло настолько, что дало 20-процентное повышение основных показателей. Выпуск в гражданских отраслях за тот же период, наоборот, сократился.

Самое опасное в этой новой структуре — то, на каком топливе она работает. Российская экономика сегодня функционирует за счет того, что можно назвать военной рентой — бюджетных трансфертов оборонным предприятиям, из которых выплачиваются зарплаты и генерируется экономическая активность.

С функциональной точки зрения это напоминает историю с нефтяными доходами в 2000-е годы — но с одним принципиальным различием. Нефтяная рента поступала извне системы: иностранцы платили за торгуемый актив, а циркулировавшие в экономике деньги оказывали реальный мультиплицирующий эффект. Военная рента — это внутреннее перераспределение в пользу активов, которые вскоре будут уничтожены на поле боя. Образно говоря, организм использует собственную мышечную ткань как источник энергии.

Это не циклический спад, с которым можно справиться при помощи монетарных или фискальных мер. Рецессия — она как усталость: отдохни, и все пройдет. В России же ситуация похожа скорее на горную болезнь: чем дольше остаешься в горах, тем хуже тебе становится, и неважно, отдыхаешь ты или нет.

Как выглядит арифметика спада для Кремля? Доля оборонного сектора в ВВП России сейчас составляет около 8%. Чтобы избежать кризиса после окончания войны, необходимо будет одновременно выполнить пять условий.

Во-первых, потребуются надежные гарантии безопасности, которые будут учитывать представления Кремля об угрозах и предопределят масштабы восстановления его военного потенциала. Во-вторых, массовая демобилизация в сочетании с эффективными программами переподготовки и интеграции демобилизованных в рынок труда.

Третий аспект — хотя бы частичное снятие санкций, открывающее России доступ к технологиям. Четвертый — глубокая реформа оборонных закупок, чтобы они перестали рассматриваться лишь как возможность освоить бюджетные средства.

Наконец, в-пятых, должна сформироваться здоровая экосистема малых и средних предприятий, способных поглощать перераспределяемые ресурсы и стимулировать инновации. Вероятность одновременного выполнения всех этих условий стремится к нулю.

Тем временем бюджетный кислород иссякает. В 2024-м дефицит составил 0,5% ВВП (1,2 трлн рублей). Год спустя он вырос более чем в пять раз — до 2,6% ВВП (5,6 трлн рублей, или $73 млрд), что стало самым высоким показателем со времен пандемии. В этом году на процентные платежи по госдолгу уйдет 8,8% бюджетных расходов — больше, чем совокупные траты на образование и здравоохранение.

Давление на бюджет усиливается из-за падения нефтяных цен: российская Urals сейчас торгуется ниже $45 за баррель, то есть с дисконтом в 25–30% к марке Brent. Из-за этого экспортные доходы страны приближаются к минимальным значениям с 2020 года. В декабре 2025-го среднемесячная цена на нефть составила $39, а в январе 2026-го, по данным Минфина, нефтегазовые доходы сократились год к году вдвое — до менее чем 400 млрд рублей ($5,1 млрд).

При этом низкие цены на энергоносители — это показатель не только российских трудностей. Они отражают замедление экономики Китая, стагнацию в Европе и последствия торговых войн США. Разреженный воздух на высоте — проблема для всех альпинистов. Россия страдает сильнее, но последствия ощущают все без исключения нефтедобывающие государства.

Такой глобальный контекст создает искаженную систему стимулов. Из стандартной экономической теории следует, что ухудшение условий должно подтолкнуть Кремль к переговорам об окончании войны: сталкиваясь с ростом издержек, рациональный игрок начинает искать выход. Однако Владимир Путин оценивает не только свой запас кислорода — он также наблюдает за другими альпинистами.

И вот что он видит. Европа политически раздроблена и пытается справиться с собственным структурным кризисом, а потому не способна выработать общие решения для стратегических проблем — в том числе определиться, что делать с Россией. Украина истощена и зависит от западной поддержки, объемы которой колеблются с каждым избирательным циклом. Многие участники мировой экономики задыхаются, а высокая задолженность и использование торговли в качестве оружия постепенно приближают новый кризис.

Российские власти уверены в своей способности терпеть боль дольше, чем их конкуренты, которые тоже постепенно слабеют. Так что экономическое давление, которое должно было бы подталкивать к компромиссу, в реальности укрепляет решимость Москвы сохранять выбранный курс.

Существует и более глубокий уровень мотивации. Не только в Кремле, но и в целом в российских элитах укоренилось убеждение, что Запад не просто хочет наказать Москву за развязывание войны, а стремится к постоянному стратегическому сдерживанию России. Задача якобы состоит в том, чтобы навсегда ограничить потенциал ее развития. Опровергнуть такое убеждение в текущих условиях сложно. Западные политики открыто обсуждают планы сдерживания России, и за четыре года логика перманентного противостояния стала привычной для обеих сторон.

Поведение России и Запада неизбежно подстраивается под это ожидание постоянной конфронтации. С такой точки зрения ставка Москвы на продолжение войны, несмотря на растущие издержки, выглядит вполне рациональной. Для нее логично воевать и надеяться на некоторые перемены в стане противника — развал западной коалиции, истощение Украины, возможную смену приоритетов в Вашингтоне.

В обозримой перспективе Россия, вероятно, сможет продолжать войну. Однако ни один альпинист не протянет долго в «зоне смерти». И даже среди тех, кто пытается спуститься, выживают далеко не все.

Чтобы остановить деградацию экономики, Кремлю нужно как минимум закончить войну. Само по себе это не гарантия последующего восстановления. Но каждый дополнительный год на нынешней высоте с сильной нехваткой кислорода повышает системные риски: бюджетного кризиса, краха институтов, экономического ущерба таких масштабов, что никакие послевоенные решения уже не смогут его смягчить. В этих условиях западным политикам следует задаться вопросом: какой окажется Россия, когда будет спускаться с нынешней высоты, — и готова ли у них стратегия на этот случай.

Английский оригинал текста был опубликован в The Economist 16.02.2026.