Поможет ли нам местная идентичность

Что такое местная идентичность? Как она соотносится, например, с национальной идентичностью? Этих вопросов невозможно избежать, когда мы говорим о будущих преобразованиях в России, когда они станут возможными. Смогут ли мирно сосуществовать местные сообщества в стране где живет множество больших и малочисленных народов, в стране где границы регионов не совпадают с границами субъектов федерации, где местные традиции, принятые в одном регионе, могут противоречить ценностям людей живущих в другом. 

Как сделать так, чтобы вместо империи, которая несколько раз видоизменялась, но оставалась империей,  люди могли развивать свою местную и национальную культуру и ощущать и себя, и других равноценными и равноправными гражданами. Об этом говорят Фарида Курбангалеева, глава фонда «Свободная Бурятия» Александра Гармажапова и историк и философ Михаил Немцев. 

ФАРИДА КУРБАНГАЛЕЕВА
Процесс лишения людей национальной и особенной местной идентичности в России идет на протяжении десятилетий, даже веков. А сейчас, в числе прочего, российское государство пытается стереть еще и украинскую идентичность. На ваш взгляд, почему так важно сохранять и национальную, и региональную идентичность?

МИХАИЛ НЕМЦЕВ
Я начну с большого философского обобщения. Классики философии нас учат, что есть жизнь, а есть благая жизнь, хорошая жизнь. Полная, настоящая человеческая жизнь подразумевает, что, кроме тела, у каждого из нас есть еще то, в чем мы живем, с чем мы живем, чтó для нас важно. Пушкин писал: «Два чувства дивно близки нам. В них обретает сердце пищу: Любовь к родному пепелищу, Любовь к отеческим гробам». Есть разные виды социальной идентичности — региональная, этническая, у кого-то — конфессиональная, профессиональная, у тех, кому повезло принадлежать к профессиональному сообществу, национальная. Чем больше таких слоев идентичности, тем у человека больше пространства для жизни. Людям важно помнить, что они не только часть своей семьи, они — часть рода, часть местного сообщества, часть какой-то нации, культуры, языка и так далее. 

Кто-то начинает наворачивать вокруг идентичности разные аффекты: гордость, презрение к другим и так далее. Но я имею в виду не такие, более или менее патологические случаи, а совершенно обычную ситуацию, когда люди живут на земле, но, кроме них, на этой же земле живут предки, живут будущие поколения. Если эти все слои надстройки над повседневной жизнью сохраняются, — жить хорошо. Если они разрушаются, человек становится бедным. Поэтому то, о чем вы говорите, это преодоление жизненной бедности.

ФАРИДА КУРБАНГАЛЕЕВА
Я знаю лично, по примеру своей родной республики, что изучение национальных языков вызывало огромное противодействие со стороны русских, которые проживают в национальных регионах. В моем советском детстве у нас были уроки татарского языка, кажется, один раз в неделю. Этот урок всегда был последним в расписании, и когда группа татар шла изучать свой родной язык, русские дети шли или на более облегченное краеведение или вообще домой. Можете себе представить, как татары относились к татарскому языку, к учительнице, к такой обузе — это именно так ощущалось. Как сделать так, чтобы национальные языки в национальных республиках сохранялись? Чем чревато стирание и национальной, и региональной идентичности?

АЛЕКСАНДРА ГАРМАЖАПОВА
Я бы здесь согласилась с Алексеем Навальным, который перед своей гибелью в тюрьме писал своим друзьям, что он со временем полевел, как он выразился, и вообще не понимает, что плохого, если в регионах будут изучать местные языки, что плохого, если я буду знать хотя бы сто слов на чувашском языке. Наоборот, это богатство. Стерильное, однообразное общество и вообще планета, мне кажется, — это неживая планета. 
Раньше у меня было более лояльное отношение к этому. Мне казалось, почему русский человек должен учить язык, который ему вроде бы не нужен. Почему буряты учат русский, мне кажется, что это логично, если следовать логике, которую пытаются продвинуть русские националисты. Ключевой вопрос, мне кажется, не только в преподавании, а в том, что язык не используется повсеместно. Например в Бурятии, в том числе после того как мы стали обращать внимание на то, что буряты воюют в Украине за русский мир, за русский язык, не зная бурятского, большое внимание стало уделяться бурятскому языку.

Запущено целое реалити-шоу, о важности его изучения говорится везде. Но проблема в том, что этот язык практически нигде не используется. 
Мы наблюдали в Республике Коми, как активист, в частности, языковой активист Алексей Иванов, в суде хотел говорить на своем родном языке коми, а судья заявляла, что он устраивает цирк, ему требуется переводчик, и он ей отвечал, что это вам нужен переводчик, потому что я в Республике Коми, говорю на языке коми. Очень показательно, что судья, государственный служащий называет желание использовать собственный родной язык цирком.

ФАРИДА КУРБАНГАЛЕЕВА
Всегда существует такой тезис: а зачем нам нужен этот язык, разговаривайте дома. Но люди, которые разговаривают дома, они тоже приходят к вопросу, а зачем нам нужен этот язык, если я выхожу на улицу, и со мной мой русский товарищ Ваня, Петя или Саша никогда не сможет поддержать беседу. Соответственно, язык не развивается, нет стимула к его изучению. 

АЛЕКСАНДРА ГАРМАЖАПОВА
Иногда бывают интересные примеры: глава Республики Бурятия Алексей Цыденов, этнический бурят, категорически не владеет бурятским языком, а глава Народного Хурала, парламента, Владимир Павлов, будучи этническим русским, прекрасно говорит на бурятском. И первый президент Бурятии Леонид Потапов тоже был этническим русским и прекрасно говорил на бурятском языке. Иногда это не столько этнический фактор, сколько среда, в которой человек родился и вырос. 

ФАРИДА КУРБАНГАЛЕЕВА
Михаил, на ваш взгляд, каким образом можно сохранять национальные языки и должны ли русские, проживающие в национальном регионе, тоже изучать язык, скажем так, титульного этноса?

МИХАИЛ НЕМЦЕВ
Вы задаете вопрос, который стоит перед миллионами людей во всем мире. Сохранение языков малочисленных народов — «малочисленные» это термин из российского законодательства, — у которых мало носителей, это вообще одна из сложнейших проблем человечества сейчас. Она стоит на всех континентах, даже в Европе. Это не видно со стороны, но, например, в Германии исчезают диалекты немецкого. Это проблема современной цивилизации, она совершенно не сводится к тому, как построена языковая политика Российской Федерации в тех или иных регионах. И дело не только в том, с кем на этом языке говорить. 

Знание языка может быть престижным. Это происходит, например, когда существует искусство на этом языке, когда на этом языке говорят лидеры мнений, влиятельные люди, когда это круто. Вот выйти на улицу и знать, что вы говорите на таком языке, на котором, в общем, здесь мало кто говорит, но многие хотели бы. И это уже вопрос культурной политики, как так сделать. На местах есть языковые активисты. Там могут быть люди, которые заинтересованы в сохранении своего языка, в его развитии. Это значит, они будут писать песни на этом языке, ставить театральные представления. Они будут создавать какие-то свои уникальные продукты. Доступ к этим продуктам покупается ценой знания языка. И это круто. 

Я недавно решил послушать лекции одного профессора из Ижевского государственного университета, и выяснилось, что он их читает на удмуртском, а я их не могу послушать. Я обнаружил, что удмуртский язык вообще очень хорошо представлен в Ютубе. Это важно, потому что он становится доступен не внутри Российской Федерации, а всему миру. И те, кто тратит время и силы на запись этих роликов, берет друг у друга интервью, выводят этот язык на какой-то новый уровень существования. Но это всегда небольшое количество людей. Если такие люди находятся, и они готовы заниматься языком, то у языка есть какие-то перспективы. 

Они сталкиваются с тем, что нет инфраструктуры. Учебники не написаны, либо они плохие. Нет изданий, которые готовы были бы эти произведения публиковать. В школах им говорят: у нас и так много работы, а вы пришли еще что-то от нас требовать. Чтобы была инфраструктура, нужна государственная и региональная политика для поддержки местных инициатив. 

Есть языки, в которых мало кто заинтересован: актуальных и потенциальных носителей несколько тысяч. Вот как им быть? Они могут учить друг друга, но как они выйдут за пределы  своей малочисленной группы? Другое дело это республики, в которых потенциальных и актуальных носителей миллионы. В Татарстане живет больше населения, чем в некоторых странах мира. Поэтому я думаю, что важнейшим условием является наличие группы энтузиастов, которые будут этим заниматься — за свой счет, в свободное время, плохо или хорошо, — но будут это делать, привлекать других людей. И нужна какая-то продуманная культурная политика, которая делает знание языка престижным.

ФАРИДА КУРБАНГАЛЕЕВА
То есть необходимо создавать условия для того, чтобы язык хотелось изучать.

МИХАИЛ НЕМЦЕВ
Да. Может быть, мы дойдем до простой, но не очевидной мысли: государство должно обеспечивать людям возможность этим заниматься. Они реализуют свои гражданские права, занимаются развитием национальной культуры, и государство обязано им как минимум не мешать, но еще и содействовать. А для этого как раз и нужна специальная культурная политика на национальном, федеральном уровне и на уровне местных общин, муниципалитетов. Таким образом вопрос о знании или незнании языка оказывается одним из политических вопросов: как должна быть выстроена внутренняя политика.
И вот в этой самой прекрасной России будущего, о которой вы говорите, вполне реально себе представить, что знание языков народов тех мест, откуда ты родом, будет преимуществом. Это будут писать в резюме. Знаю удмуртский, круто.

ФАРИДА КУРБАНГАЛЕЕВА
С национальной идентичностью, которая, конечно, выживает в первую очередь именно благодаря языку, все более-менее понятно. А вот как быть с региональной идентичностью? Что это такое? Мне приходит в голову пресловутая Ингрия на северо-западе России. Люди, которые там живут, считают, что это тоже определенная идентичность.  

АЛЕКСАНДРА ГАРМАЖАПОВА
Каждый человек имеет несколько идентичностей. Моя этническая идентичность — бурятка, но моя региональная идентичность это Петербург, где я выросла. Поэтому для меня одинаково было оскорбительно, как я слышала в начале полномасштабного вторжения России в Украину, что все буряты дикари, кровожадные страшные люди. А когда маятник качнулся немножко в другую сторону, я услышала от некоторых радикальных деколониальных активистов, что в Петербурге все расисты. У меня было ощущение, что мне пытаются сказать, что моя первая учительница или мои преподаватели в университете, мои одноклассники — все они расисты. Очень важно признавать в себе эти идентичности, уважать их и понимать, что региональная идентичность, возможно, играет даже бóльшую роль, чем этническая.

МИХАИЛ НЕМЦЕВ
Нужно сначала определить, что такое регион. У нас в России многие субъекты федерации меньше региона, в котором находятся. Например, Сибирь очень большая. Есть две, три или даже четыре Сибири, смотря как вы будете делить. Представление о Сибири людей, которые выросли на юге Западной Сибири, на Алтае, как я, тех, кто вырос в Норильске, или кого-то из из степей Забайкалья, это разные Сибири. Но в то же время есть большая территория под названием Сибирь. Мы можем говорить о двух или трех типах сибирских идентичностей, которые больше регионов, то есть Алтайский край или Кемеровская область слишком маленькие. То же самое монжно сказать, наверно, про Урал, Поволжье, Дальний Восток или Юг России. 

Субъекты федерации появлялись случайно. Один из любимых примеров — появление Брянской области. Она была «выпилена» по территории, где шла ожесточенная антипартизанская борьба. В 1944 году была создана Брянская область для того, чтобы координировать усилия по борьбе с антисоветским подпольем в знаменитых брянских лесах. А теперь существует такой регион. 

Регионы формировались как ментальные образы, нагруженные эмоциями, символами, особой местной гордостью в течение 200 или 300 лет. Я думаю, что региональная идентичность прежде всего связана вот с этими большими территориями. В первую очередь я могу сказать, что я из Сибири, а во вторую — с Алтая. Но этот Алтай не сводится к границе Алтайского края. В моем сознании он устроен по-другому. Это такой ментальный регион. Вот на них можно опереться. Отдельно можно обсуждать, где проходят эти ментальные границы. Это очень интересно. А вот если на них опираться и за них держаться, то можно себе представить, как формируется региональная идентичность. От этих больших регионов как бы вниз, к земле.

АЛЕКСАНДРА ГАРМАЖАПОВА
Я согласна с тем, что регионы формировались зачастую рандомно. В зависимости от того, чего хотели в конкретный момент, может быть, советские чиновники. Например, мы знаем ситуацию с Карачаево-Черкесией и Кабардино-Балкарией, где их объединили по противоположному принципу. Или буряты, которые раскиданы по трём субъектам и везде являются меньшинством. В Бурятии нас 30%, они также живут в Иркутской области — ранее это был Усть-Ордынский Бурятский автономный округ — и в Забайкальском крае — в Агинском Бурятском автономном округе. Перекраивать границы — довольно сложная и конфликтогенная процедура. С этой точки зрения, в будущем необходим будет, помимо регионального, некий национальный культурный парламент. Такой парламент есть в Бельгии, он занимается вопросами языка и культуры конкретного этноса. 

МИХАИЛ НЕМЦЕВ
Это называется национальная культурная автономия.

ФАРИДА КУРБАНГАЛЕЕВА
А пересмотр границ регионов тебе кажется опасным? 

АЛЕКСАНДРА ГАРМАЖАПОВА
Я всегда вспоминаю Ингушетию и Северную Осетию — ситуацию с Пригородным районом. Мы недавно интервьюировали осетина Валерия Дзуцати и спросили, как необходимо решить территориальный спор между осетинами и ингушами. И он ответил: если бы знал ответ, то бы давно стал миллионером. Это ситуация максимально замороженного конфликта. Если ты будешь общаться или с осетином, или с ингушом, услышишь довольно оскорбительные высказывания в адрес друг друга, это проявляется очень сильно на бытовом уровне. По одному этому примеру мы понимаем, насколько это взрывоопасная тема.  

ФАРИДА КУРБАНГАЛЕЕВА
Но мы знаем примеры цивилизованных разводов: та же самая Чехословакия совершенно бескровно и мирно распалась на Чехию и Словакию, и у них сейчас очень добрососедские отношения. Еще один вопрос касается традиций, которые веками укоренились в тех или иных национальных регионах, где до сих пор практикуется, например, многоженство, существует шариатский суд. Каждый раз возникает противоречие: с одной стороны, эти регионы выходят из правового поля, а с другой стороны, это тоже часть национальной идентичности, от которой они отказаться не могут. Как в прекрасной России будущего будут решаться такие вопросы?

МИХАИЛ НЕМЦЕВ
Они входят в противоречие не с общероссийским законодательством, а с российскими международными обязательствами как члена ООН. Всеобщая декларация прав человека — один из основных документов ООН. В соответствии с международными договорами и декларациями написана вторая глава Конституции России «Права и свободы человека и гражданина». Есть концепция прав человека, она универсальна и не может быть пересмотрена из-за того, что, вы знаете, мы немного другие люди, у нас это все должно происходить по-другому. Права человека являются фундаментальной основой современного конституционализма. В прекрасной России будущего должна быть, конечно, заново принята конституция, но ее основой являются права человека, в том числе равенство всех перед законом, право на свободу и так далее. Если национальные традиции не требуют отказа от второй главы Конституции России, они могут существовать. 

Если речь идёт о поправках, надо смотреть, в чьих интересах эти поправки. Чаще всего поправки к правам человека в Российской Федерации это воля какой-то группы лиц. Если речь идёт о многоженстве, то, видимо, эта группа лиц представляет собой влиятельных мужчин, которые хотят иметь по нескольку жен, желательно помладше. И выдавать друг за друга своих дочерей, чтобы крепить свое мужское братство и укреплять родовую власть. Соответственно, если такие отношения совместимы с принципами светского правового государства, социального государства, заботящегося о правах человека на своей территории, тогда и проблемы нет. Я думаю, что это предел, дальше которого государство не должно переходить. 

Есть, например, в разных странах страшная проблема женского обрезания. В России это тоже есть. Если вы всерьез относитесь к Декларации прав человека, то эти обычаи должны быть подавлены, изжиты, или трансформированы в какую-то символическую форму. Не в виде насильственного хирургического вмешательства, а в какое-то равноценное символическое действие. Что, кстати, происходило на протяжении веков, потому что эти традиции никогда не были каким-то железобетонным стандартом.

ФАРИДА КУРБАНГАЛЕЕВА
Насчет обрезания я, конечно, с вами полностью согласна. И такой нормы нет в том же самом Коране. Это какие-то определенные специфические толкования позволили такой чудовищной вещи появиться на свет и практиковаться. Но, допустим, то же самое многоженство прописано в Коране. И тут мы вступаем на очень такое опасное поле вопросов, связанных с религией. Есть регионы, где широко исповедуется ислам, где это главная религия. Была такая норма, скажем так, средневекового уклада. Совершенно не обязательно речь идет о какой-то педофилии, уверяю вас. Люди живут согласно Корану. И если им говорить про права человека, про конституционные нормы, приведет ли это к взаимопониманию и гармонии между этим регионом и остальной страной?

МИХАИЛ НЕМЦЕВ
Я не говорю о педофилии, но правозащитники в Европе помогают вывозить девочек из некоторых регионов, где их принуждают к браку, ссылаясь в том числе на традиции и так далее, и с риском для жизни бегут. Конечно, ссылки на почтенный религиозный текст заслуживают уважения, но практика в том, что права каких-то групп населения оказываются жестко нарушены.

АЛЕКСАНДРА ГАРМАЖАПОВА
Да, права оказываются жестко нарушенными, но важно, чтобы это не выглядело как попытка войти в кирзовых сапогах в чужой монастырь, в данном случае в мечеть. Когда я начала заниматься Северным Кавказом, у меня было весьма однобокое представление, и я писала довольно критические материалы о многоженстве и столкнулась с очень негативной реакцией этнических чеченцев, которые выступают против действующего режима в Чечне, живут в Европе. Они говорили, что во время чеченских войн погибло очень много мужчин, и это в том числе было необходимостью. Зачем вы вообще влезаете в наши внутренние уклады? И на это было сложно что-либо возразить. Поэтому, когда я услышала ваши слова, логичные, я четко перед собой представила своих оппонентов из числа чеченцев, критикующих действующий режим в Чечне, которые категорически с этим не согласятся.

МИХАИЛ НЕМЦЕВ
Это действительно очень серьезный конфликт, но речь тогда должна идти о поправках к семейному кодексу, к законам о наследовании, о том, что какая-то группа населения по религиозному признаку получает особые исключительные права. У нас есть принцип равенства всех перед законом, мы должны ему следовать. Федеральное законодательство применяется на всей территории российской федерации, а если не на всей, тогда документы выданные в одном регионе не будут действовать в другом. Может быть, они захотят уехать со своей семьей куда-нибудь в Санкт-Петербург, потому что в Санкт-Петербурге уже нет шариатского суда. И как они будут тогда решать юридические вопросы?

АЛЕКСАНДРА ГАРМАЖАПОВА
И здесь мы плавно пришли к теме федерации.

ФАРИДА КУРБАНГАЛЕЕВА
Мы подходим к вопросу целесообразности совместного сосуществования этих регионов вообще. Если эти противоречия настолько сильны и неразрешимы, и так или иначе мы все равно мы приходим к тому, что федеральный центр будет диктовать региону, как ему жить, будет вынуждать его отказываться от тех или иных традиций, встает вопрос, нужно ли жить вместе. 

АЛЕКСАНДРА ГАРМАЖАПОВА
Михаил начал говорить о том, как может в одном регионе быть один закон, а в другом другой. Но есть пример Соединенных Штатов Америки, которая является федерацией. Там действительно в одном штате запрещены аборты, а в другом — нет, в одном штате разрешены определенные виды наркотиков, в другом — нет. Это как раз федеративное существование, и оно не может быть монолитным.

ФАРИДА КУРБАНГАЛЕЕВА: Есть штаты, которые признают однополые браки, а есть те, которые не признают. Но и то, и другое — это Соединенные Штаты Америки.

МИХАИЛ НЕМЦЕВ
Есть разница. Одни заключают такие браки, а другие не заключают. Но если семья, состоящая в однополом партнерстве, переезжает в другой штат, они сохраняют все свои права брачного состояния. Это действительно важная проблема, ну такая, не высосанная из пальца. Но я думаю, что права человека, то есть равенство всех перед вторым разделом Конституции России, это краеугольный камень существования Федерации.

ФАРИДА КУРБАНГАЛЕЕВА
Вот эта дискуссия, которая развернулась у нас даже по одному конкретному вопросу, говорит о том, насколько еще долгий и тернистый путь — с взаимными компромиссами, слушая и уважая друг друга, —нужно проделать чтобы прийти к какому-то лучшему решению, если мы хотим сохранить страну в существующих границах и сделать ее настоящей федерацией. Есть большие, опасения, что при переустройстве, переформатировании России будут происходить межнациональные, межконфессиональные конфликты. Мы знаем много таких примеров в истории. Из самых свежих можем вспомнить и югославские войны, и те конфликты, которые происходили на территории бывшего СССР в бывших союзных республиках. Можно ли это переустройство, переформатирование провести мирно, бескровно, бархатно?

МИХАИЛ НЕМЦЕВ
Понимаете, люди, уехавшие из России, которые говорят о ее будущем, очень часто не готовы обсуждать два вопроса, которые в этот момент будут иметь фундаментальную важность. Это экономика новых регионов и безопасность. Кто контролирует военные части на территории региона, с кем они вместе? Люди готовы дискутировать об идентичности, о национальных символах, о границе, о национальных языках. Но встает вопрос: если у вас какое-то количество населения пенсионеры, то как сделать так, чтобы в процессе этого переформатирования выплачивались пенсии? 

Если у вас на территории расположены военные объекты стратегического назначения, ядерные боеголовки, склады, порты океанских подводных лодок, что с ними будет? Сразу скажу, что на мой взгляд есть большая опасность в России, что если это переформатирование начнется, у нас есть ряд кандидатов его возглавить. Это не будут демократы, это будут полевые командиры. Люди типа Пригожина. У нас в России из-за идущей войны будет какое-то количество людей со связями и внутренне готовых применять любые силовые методы. Как с ними себя вести, вот это вопрос.

На эти два фундаментальных вопроса должен быть какой-то ответ, прежде чем мы беремся обсуждать будущие страны вообще. Я не хочу сказать, что он у меня есть. Я просто призываю думать об этом. О пенсиях, о дорогах, об арсеналах городских гарнизонах, о боеголовках, о том, какие войска стоят на границе, чьи приказы они слушают. Вот это очень сложно. Я не вижу особенных дискуссий об этом. Кто-то рисует флаги будущих независимых государств. У вас через эти будущие независимые государства проходят железные дороги. А железную дорогу заблокировать дело нескольких часов. Значит, если какие-то люди их заблокируют, что вы с ними будете делать? А ведь вот это в тот момент, это будет самое важное. Сначала у нас должен быть хотя бы какой-то проект экономического будущего. И будущего связанного с тем, что называется безопасность. Армия, полиция, силовые ведомства и так далее. 

Вот вы сейчас говорили про границы. Границы, вообще говоря, это условность. И не факт, что вообще их нужно пересматривать. Потому что как только вы пересматриваете одну пограничную ситуацию, сразу же возникают недовольные, которые хотят вернуть все обратно. И тут еще какой-нибудь конфликт вылезает. Зачем? Давайте посмотрим на Африку, например. В Африке было 30 лет колониальных войн. Потому что границы африканских государств нарезали люди, в этих границах лично никак не заинтересованные, они там даже не жили. И теперь в Африке существуют государства, в которых 16 национальных языков, как в Зимбабве, в которых сложные региональные парламенты, сложные региональные отношения, но они ведь в основном не воюют между собой за границы. Они решили, что мы так и будем жить. Ну да, границы неправильные, но если мы их сейчас начнем пересматривать, это еще на 15 лет стрельбы. Мы хотим жить в мире, развиваться, богатеть и так далее.

АЛЕКСАНДРА ГАРМАЖАПОВА
Я полностью согласна с Михаилом. Я видела много карт будущих независимых государств, где были представлены в том числе СоедЕненные Штаты Сибири (через Е). Например, у меня была дискуссия с Русланом Габбасовым, когда я его спросила, чем плох референдум. Да, народы имеют право на самоопределение. Давай будет проведен референдум с привлечением международных наблюдателей и узнаем, хотят ли жители Башкортостана жить в независимом государстве. На что он мне ответил: ну ты же знаешь, что эти ватники никогда не проголосуют за независимость. И в общем-то тут у меня был вопрос, а кто тогда должен решать за жителей тех или иных республик. Я всё-таки стою на том, что будущее, например, республики Бурятия должны определять жители республики Бурятия. И это не зависит от их этнического происхождения. Это очень важно. 

Я часто слышу дискуссии, что это всё потомки колонизаторов. Во-первых, колонизация была несколько столетий назад. Нужно анализировать процесс колонизации, нужно признать, что она была, но при этом полностью вставать в позицию жертвы и объяснять, например, участие определенного количества бурят в агрессии против Украины колонизацией, которая была несколько столетий назад, это инфантилизм. Кроме того, среди тех, кто сегодня живет в Бурятии, не только потомки колонизаторов, но потомки и поляков, и литовцев, и украинцев, которых туда сослали, и которые не сильно мечтали там жить. 

При федерализации может быть проведен референдум, и если кто-то хочет жить независимо, почему нет? Например, в Конституции Дании прописано, что Гренландия в любой момент может объявить свою независимость. Но Гренландия этого не делает, потому что ей выгодно находиться в составе Датского королевства. Мы должны сделать так, чтобы этим регионам было выгоднее находиться в России, нежели быть независимыми. Пока Российская Федерация, учитывая, что мы все увязли в этой агрессивной войне против Украины, с этим не очень хорошо справляется, мягко говоря.

ФАРИДА КУРБАНГАЛЕЕВА
Федерализации будет посвящен отдельный эпизод нашего подкаста. Я думаю, что самый логичный ответ на вопрос, какой должна быть истинная федерация и правильная федерализация, звучит так: она должна учитывать права и особенности и национальной идентичности, и региональной идентичности всех групп россиян. Вот это, наверно, логичный вывод из нашего разговора.