Время на прочтение: 14 минут(ы)

Автор: Сергей Ташевский.

85 лет назад, в ночь с 27 на 28 октября 1940 года в районе мыса Низкий у берегов Камчатки (точное место катастрофы неизвестно до сих пор) во время сильного шторма пошел ко дну ледокольный пароход «Малыгин». Согласно последним поступившим с него радиограммам, судно буквально развалилось на части: сперва волнами снесло с палубы все надстройки, а потом сорвало крышку с угольного трюма, и сотни тонн воды обрушились вовнутрь корабля. Машины встали, судно потеряло ход, и, очевидно, около двух часов ночи «Малыгин» перевернулся, унеся в пучину 98 человек — весь экипаж и два десятка учёных из гидрографической экспедиции Якова Смирницкого, возвращавшихся во Владивосток. Выжить не удалось никому.

Спасательная операция с участием нескольких кораблей и самолётов, которую развернули на следующий день, велась в строгом секрете: в газетах о гибели парохода не сообщалось, никаких официальных заявлений не звучало. Да и сами спасатели работали скорее для того, чтобы констатировать факт: спасать некого. Окончательно это стало ясно, когда лётчики увидели в море обломки деревянных надстроек и спасательных шлюпок, а на берегу обнаружили вынесенный волнами портфель начальника экспедиции с документами и экспедиционными деньгами. Он был упакован в непромокаемый брезентовый мешок, набитый пробкой, и, вероятно, выброшен в воду в последний момент, когда корабль шёл ко дну. Так делают, когда понимают, что спасения нет.

Северные моря жестоки, подобные трагедии в них случались часто. О них и о спасательных операциях обычно писали на первых полосах газет. Но гибель «Малыгина» и смерть почти ста моряков и учёных власти СССР решили сохранить в тайне. Не было ни некрологов, ни траурных собраний. Позволили опубликовать только статью памяти Смирницкого, и то лишь спустя год, и без подробностей его гибели. Почему? Может быть потому, что «Малыгин» был не просто пароходом, а одним из самых знаменитых советских ледоколов, о котором знали газетчики всего мира. Он не мог просто утонуть, как обыкновенный корабль. Поэтому он исчез.

И действительно, биография у «Малыгина» весьма увлекательная, даже по меркам ледоколов. Хотя в полном смысле слова ледоколом он не был. Скорее — «ледокольный пароход». Или «пароход с признаками ледокола». Чуть-чуть усиленный корпус, чуть-чуть мощнее машина. Собственно, вот и всё.

Он был построен в Англии в 1912 году, по заказу Канады, и первые несколько лет под именем «Брюс» трудился в качестве почтово-пассажирского парома где-то в районе Ньюфаундленда. А в 1915 году его выкупило российское правительство, и, наречённый в честь былинного богатыря «Соловей Будимирович», он с 1917 года обосновался в Архангельске. Предполагалось, что «Соловей…» будет возить товары в устье Енисея, а обратно доставлять зерно. Короче, тоже никаких особых подвигов.

Однако всё изменилось после Октябрьского переворота. В Архангельске советская власть поначалу не сумела надолго «зацепиться», и два года город под защитой войск Антанты оставался свободным от красных. Только в 1920 году у Ленина и Троцкого, что называется, «дошли до него руки». И когда наступавшие красноармейцы взяли город в блокаду, а продовольственные запасы стали стремительно иссякать, архангельское правительство вспомнило о «Соловье Будимировиче». К тому моменту он оставался чуть ли не единственным способным к дальним плаваниям кораблём в архангельской гавани — остальные ледоколы и ледокольные пароходы отступавшие из города представители Антанты забрали с собой. В счёт долгов российского правительства. Вот почему именно на «Соловье…» было решено совершить отчаянную вылазку к устью Енисея, куда ещё не дошли красные, и где склады (по слухам) буквально ломились от продовольственных запасов. Был январь, самое неподходящее время для навигации, к тому же угля на ледоколе оставалось в обрез. Но выбирать не приходилось. И команда из 84 человек (в которой было не меньше десятка белых офицеров) отправилась на «Соловье…» в ледовое плавание — спасать город.

Вот тут-то и начался первый подвиг будущего «Малыгина», потому что, лишь немного не дойдя до Енисея, он был затёрт во льдах — и в конце января 1920 года его понесло дрейфовать прочь от берегов, сначала по Карскому, а потом по Баренцеву морю. Продуктов на корабле был самый минимум, да и угля для растопки печей уже не оставалось. Чтобы выжить, команда разбирала палубные надстройки на дрова — но в трескучие морозы их могло хватить от силы на несколько недель. Спасение мог принести только другой ледокол. Которого в Архангельске в тот момент просто не было.

Впрочем, не было там уже и прежней власти. В феврале красные вошли в город, и архангельское «ледокольное бюро» возглавил один из председателей городского ревкома, капитан Михаил Николаев. Он, разумеется, прекрасно знал о безнадёжном положении экспедиции и слал в Кремль и командующим армиями отчаянные телеграммы: «Считаю обязательным для себя долгом ещё раз подтвердить, что люди, находящиеся сейчас на «Соловье Будимировиче» обречены на неизбежную гибель. Если, конечно, к ним в самое ближайшее время не будет послан ледокол».

Но ледоколов у красных тоже не было, им досталось только «ледокольное бюро» и письменные столы в одном из кабинетов. А весь русский ледокольный флот после отступления Антанты оказался в Англии и в Норвегии. Казалось бы, прекрасный повод не спасать белогвардейский экипаж! Однако столь очевидно бросить на верную гибель людей не могла даже советская власть. К тому же, в начале марта с «Соловья…» пришла радиограмма — там родилась девочка, и экипаж увеличился до 85 человек. О трагедии гибнущего во льдах парохода писали все европейские газеты, а тут ещё ребёнок на борту… Делать нечего, надо было проявить «советский гуманизм». Желательно, конечно, без лишних расходов и усилий.

Поэтому сперва попытались организовать экспедицию к «Соловью…» на оленьих упряжках — но они проваливались в полыньи. И тогда кто-то в Кремле, сжав зубы, распорядился пойти-таки на неслыханное унижение. Зафрахтовать в Норвегии свой же, русский ледокол «Святогор» и нанять на него знаменитого полярника Отто Свердрупа в качестве капитана. Сторговавшись, разумеется, подешевле — потому что валюта.

Цена, которую предложили комиссары, привела норвежцев в растерянность, но Фритьоф Нансен, который в «полярном» мире считался непререкаемым авторитетом, убедил их согласиться, и даже частично профинансировал спасательную операцию за свой счёт.

«Святогор» бодро отправился в путь, и показался на горизонте как раз вовремя, когда в печи на «Соловье Будимировиче» летели последние стулья из кают-компании. Но он шёл не один. Потому что гуманизм гуманизмом, но Архангельский горком был не прочь поставить к стенке белогвардейских офицеров, и снарядил к застрявшему ледоколу свою экспедицию. Был уже конец марта, ледовая обстановка улучшилась, так что к нему спешил лёгкий ледорез «Канада», сохранившийся на архангельском рейде. А на нём — полсотни матросов, в «кожанках» и с револьверами.

Эту страшноватую гонку Отто Свердрупу удалось выиграть, пусть и с разницей всего в два часа. Их как раз хватило, чтобы офицеры перебрались на «Святогор» и отправились в Норвегию. А красные забрали остальной экипаж и взяли освобождённого ото льдов «Будимировича» на буксир.

К тому моменту корабль напоминал картинку из фильмов ужасов. Практически лишённый надстроек, весь покрытый ледяными наростами и ржавчиной, «Соловей Будимирович» скорее имел такой вид, будто его ведут на металлолом. Но какое там! Он был уже международной знаменитостью, о нём несколько месяцев подряд писали газеты всей Европы. Так что в Архангельске ему приготовили торжественную встречу. А потом переименовали в «Малыгин» — в честь знаменитого российского исследователя Арктики. И стали восстанавливать.

К моменту, когда «Малыгин» заново вступил в строй, он был уже не единственным советским ледоколом в Архангельске. И уж точно не самым выдающимся. Советское правительство наскребло где-то по церквам и музеям золота, и выкупило назад почти весь российский ледокольный флот, переименовав суда соответствующим образом («Святой Александр Невский», например, стал «Лениным», а тот же «Святогор» — «Красиным»). Однако, в отличие от них, «Малыгин» начал свою новую жизнь не как ледокол, а в качестве научного, гидрографического судна. На его борту был создан «Плавучий морской научный институт» («Плавморнин»). На самом деле это была пара кают со столами и небольшой библиотекой, но на заре Советской власти институтом мог назваться даже простой дощатый барак… Тем более это был плавучий институт со штатом более 30 человек, и в основном он занимался гидрологией — изучал течения, температуры воды, движение льдов, рельеф дна и так далее, и так далее.

Но корабль, похоже, не знал, что он институт — и его постоянно тянуло на подвиги.

Уже в первой своей экспедиции (опять в акватории Карского и Баренцева морей), состоявшейся в 1921 году, «Малыгин» пришёл на помощь севшему на мель судну «Обь» и спас его экипаж. А в 1928 году фотографии парохода снова оказались на первых страницах газет всего мира — он вышел в море, чтобы принять участие в спасении команды дирижабля «Италия», экспедиции Умберто Нобиле, потерпевшей крушение при возвращении с Северного полюса. Правда, уже 20 июня «Малыгин» зажало льдами, и он выбыл из спасательной операции. Хорошо ещё, что сумел вернуться в порт своим ходом!

После этого институт с корабля убрали, и решили использовать его без лишней научности. Но с новым размахом. Кому-то в ЦК пришла в голову блестящая идея: пусть полярные экспедиции попутно зарабатывают для СССР валюту с помощью арктических круизов! Даже сегодня такие туры продаются за огромные деньги, а в 30-е годы прошлого века это и вовсе было эксклюзивом для миллионеров.

Клиентов искали по всему миру, но в основном, конечно, в Америке. «Интурист» даже открыл для этого специальный офис в Нью-Йорке и раздавал там буклеты с таким текстом: «Малыгин» побывает в местах, где никогда не раздавался ружейный выстрел, а потому дичь, даже дикий полярный медведь, не пуглива и, движимая любопытством, охотно приближается к лодке. Хороший стрелок сможет собрать коллекцию трофеев, не покидая безопасного борта лодки».

Прекрасный рекламный ход! Ведь белый медведь и Советская Россия были тогда самыми крупными хищниками на планете (да и сейчас, увы, мало что изменилось). Не удивительно, что любители экстремальных приключений нашлись очень быстро. К тому же им гарантировалась безопасность — и от медведей, и от коммунистов. На пароходе устроили несколько относительно приличных кают и отправили в ледовое путешествие к Земле Франца-Иосифа с «золотыми» пассажирами — всего их набралось около 15 человек. Однако цель круиза была не только в том, чтобы развлекать миллионеров. Он должен был развлечь ещё и… филателистов.

Да, это кажется удивительным, но главный доход устроители этой полярной экспедиции собирались получить от продажи обычных почтовых марок. Вернее, не совсем обычных! В бухте Тихая на острове Гукера (Земля Франца-Иосифа) у «Малыгина» была назначена встреча с дирижаблем «Граф Цеппелин» и подводной лодкой «Наутилус», на которые надлежало передать несколько центнеров почты. «Погашенные» при этой передаче марки вместе с конвертами отправлялись в продажу коллекционерам. А на марках как раз была изображена встреча «трёх кораблей из разных стихий». Во всей своей красе «Малыгин», а рядом дирижабль и подводная лодка.

Правда, в последний момент выяснилось, что подводной лодки, которую готовил к арктическому походу австралиец Хьюберт Уилкинс, не будет. Списанная американская субмарина времён I мировой войны, которую он где-то прикупил по дешёвке, безнадёжно сломалась, едва доплыв до Шпицбергена. Хорошо ещё, что не утонула! Поэтому на марках советскому художнику нужно было срочно всё переделать — и, убрав подводную лодку, он посадил «для композиции» на её место белого медведя.

Эти марки и пошли на обмен, когда «Малыгин» (кстати, на его борту, кроме туристов, был сам Умберто Нобиле!) встретился с «Цеппелином».

Проект, как видите, получился крупным, международным и зрелищным. Как говорится, «имиджевым» для СССР. О нём писали во многих европейских газетах, и фотографии «Малыгина» опять украшали первые страницы (а про почтовые марки нечего и говорить — они и сегодня ценятся очень дорого). Всё прошло как нельзя лучше: пароход доплыл, дирижабль долетел, и они обменялись мешками с почтой. И наука не пострадала, исследования по гидрологии провели в полной мере. Туристы тоже благополучно вернулись из путешествия, а некоторые даже разразились потом мемуарами.

Правда, остались после этого круиза и недовольные. Особенно это касается дам, не обнаруживших на корабле решительно никаких удобств и развлечений. И действительно, как в том грубоватом анекдоте, на вопрос «куда бы мне сходить вечером» здесь впору было ответить: «сходите в ведро!». Но и днём развлечение у пассажиров было всего одно: охота на медведей. Выглядела она тоже однообразно. «Белые звери, почуяв запах камбуза, подходили к самому ледоколу и с интересом рассматривали толпившихся с винтовками людей. Выстрелы, визг лебедки, туша на палубе и шкура на вантах. Так каждый день на ванты вешали новую шкуру…» — описывал эти развлечения корреспондент журнала «Вокруг света» Михаил Розенфельд. К концу путешествия эти шкуры сушились уже во всех углах трюма. А, поскольку большинство охотников не блистало меткостью, во много раз больше зверей оказалось ранено и, вероятно, погибло среди торосов.

Это было одно из крупнейших избиений белых медведей в XX столетии — но и оно не сделало придуманные большевиками «круизы» более популярными. Для следующих клиентов уже не нашлось. И «Малыгин» снова переквалифицировался, на этот раз из круизного лайнера в обычный пароход-труженик. Правда, и тут он продолжал регулярно «попадать в новости». Летом 1932 года именно «Малыгин» завёз на остров Рудольфа самую северную полярную станцию, а спустя месяц его имя было запечатлено в книге Гиннеса — как имя корабля, достигшего рекордной для того времени широты: $82°27’$.

Самое удивительное, что ничего особенного в этом ледокольном пароходе не было! Машины довольно слабые, корпус не слишком укреплённый, особенно по меркам 30-х годов минувшего столетия. Он уже тогда изрядно устарел. И нельзя сказать, будто на нём плавали какие-то исключительные капитаны (их у корабля за эти годы сменилось больше десятка). Просто так складывалась жизнь, что именно «Малыгин» постоянно оказывался, что называется, «ко всем бочкам затычкой». И, как правило, удачно исполнял свою роль. В какой-то мере он стал талисманом советского арктического флота.

Но никому не везёт вечно. И в конце того же 1932 года, пытаясь завезти уголь на Шпицберген, «Малыгин» сел на мель — да так неудачно, что пропорол себе днище. Другой корабль в таком положении, может быть, бросили бы. Но то был легендарный «Малыгин», и его опять решили спасать. Мучались на морозе три месяца, подводили пластыри, откачивали воду, но в итоге своего добились: корабль оказался на верфи в Мурманске, где его кое-как восстановили. В следующий раз «Малыгин» оказался в ремонте уже в 1938 году, после почти годичного дрейфа с такими же, как он, ледокольными пароходами «Садко» и «Георгий Седов». Тогда случилась крайне холодная зима, и в СССР «замерз» почти весь ледокольный флот. «Малыгин» чуть не раздавило льдами, но от неминуемой гибели все три корабля спас пришедший на помощь ледокол «Ермак» — техника, прямо скажем, тоже не новая, но куда более мощного и тяжёлого класса.

После всех ремонтов (порою сделанных наспех) корпус «Малыгина» превратился буквально в лоскутное одеяло. Где-то следы сварки, где-то трещина заделана бетоном… Накапливалась усталость металла, подгнивали доски много раз перекрашенных надстроек и палубы. Не удивительно, что шторм в октябре 1940 года стал для «уставшего» корабля роковым — ведь, судя по всему, он оказался в самом центре урагана. Там, где волны достигали высоты десятиэтажных домов. А потом приказано было о нём забыть, будто и не было его никогда.

Так и лежит «Малыгин» где-то на дне, не найденный до сих пор. Корабль, изображение которого каждый день продаётся и покупается по всему миру. Простые марки — от тысячи рублей. Письма «авиапочты», гашённые на «Цеппелине» — от 25 тысяч.

О знаменитых некогда людях, кораблях, и вообще о многом на этой земле часто помнят только благодаря маленькому бумажному квадратику. Но почтовая марка — надёжный памятник. Если попал на неё, можешь не сомневаться: в какую бы бездну ты ни канул, тебя не забудут никогда.