Оказался наш Отец…
К юбилею хрущевского доклада «О культе личности и его последствиях»
Автор: Сергей Ташевский
Ровно 70 лет назад, утром 25 февраля 1956 года, произошло важнейшее событие в истории России: Никита Хрущев, генеральный секретарь ЦК КПСС, выступил с четырехчасовым докладом «О культе личности Сталина и его последствиях». Разумеется, доклад был секретным, хотя и стал «изюминкой» на торте XX съезда КПСС, проходившего в эти дни в Москве. Сделал его Хрущев «под занавес», в последний день работы съезда (вернее, вообще уже после основной программы, после избрания руководящих органов партии, когда делегаты готовились выпить по рюмочке, забрать свои «спецпайки» и другие партийные подарки и спокойно разъехаться по домам). И вообще, ход съезда ничего такого не предвещал. За пять дней с его трибун раздавались лишь привычные здравицы коммунизму и его лидерам во всем мире, стандартное осуждение «американской военщины» и ошибок китайских товарищей-коммунистов… Все как в передовицах газеты «Правда». И вдруг…
Как написал позднее Александр Галич, «Про Пекин и про Лаос говорилось в прениях, но особо встал вопрос про Отца и Гения». Прямо утром 25 февраля делегатам было вдруг сообщено, что будет еще одно, «закрытое» заседание. Без присутствия приглашенных на съезд представителей зарубежных коммунистических партий и других «иностранных товарищей», чтобы не выносили «сор из избы». А насорить Хрущев планировал немало.
Доклад готовился в строгом секрете почти год. Над ним по поручению генсека работали не только высшие партийные деятели, секретари ЦК и другие высокопоставленные существа (например, Шверник, который был при Сталине и Хрущеве председателем Верховного Совета), но и руководители и генералы КГБ, в том числе и его председатель Серов. То есть доступ ко всем секретным материалам у них был полнейший, какого не бывало ни у одного историка. Разумеется, доклад был сфокусирован не на преступлениях коммунистов и КГБ — НКВД, а исключительно на личности Сталина. Хрущев думал таким образом ослабить влияние «сталинского лобби», оградить себя от заговоров. Он вообще рассчитывал по возможности положить конец кровавой борьбе за власть внутри ЦК (к последней странице которой, с расстрелом Берии, сам имел прямое отношение) и вообще изменить правила игры для советской номенклатуры, чтобы жизнь у власти стала поспокойней. А заодно сосредоточить власть в своих руках и переложить всю вину за кровавые десятилетия исключительно на Сталина.
Для того чтобы делегаты съезда сразу встали на сторону Хрущева, в самом начале доклада было озвучено знаменитое теперь письмо Ленина XIII съезду РКП(б), в котором он предостерегал от выдвижения Сталина в генсеки, и рассказано о том, как еще при жизни Ленина Сталин пытался скрыть от коллег мнение вождя, грубо угрожая его супруге и секретарше Надежде Крупской. Вообще, то, что Ленин был «не такой», как Сталин, и не так вести себя завещал, было рефреном первой части хрущевского доклада. Но это было, как говорится, «для разогрева». А дальше пошли цифры и факты, от которых у слушателей волосы должны были встать дыбом. И — вставали.
Конечно, никого из своих живых коллег Хрущев старался не обидеть, и доклад был о «сферическом Сталине в вакууме» — и о каких-то абстрактных (или конкретных, вроде Жданова, но уже умерших) злодеях, которые ему потакали. Впрочем, приводя примеры конкретных дел репрессированных партийцев, Хрущев делал это очень подробно. Он напирал на то, что репрессиям подвергались именно честные коммунисты, простые члены партии. Например, такие же делегаты съездов — мол, участники XVII съезда были уничтожены на 70 процентов… И делегаты XX съезда внимали ему как завороженные, мысленно примеряя участь своих расстрелянных коллег на себя.
Разумеется, ни о репрессиях против интеллигенции, ни об уничтожении ученых и лучших деятелей искусства в докладе не говорилось. Речь шла в основном о том, что Сталин уничтожал «своих». Коммунистов и классово близких. Но все-таки основные «исторические вехи» сталинизма после 1937 года — от массовых репрессий и расстрелов с миллионными жертвами вплоть до знаменитого «дела врачей» — были преподнесены ошеломленным слушателям как на блюдечке.
Надо признать, что перечитывать сегодня стенограмму этого бесконечного четырехчасового доклада довольно тяжело. Даже о собственных преступлениях коммунисты не умели сказать иначе, чем суконным, канцелярским языком. Для того чтобы запись доклада выглядела живее, через равные промежутки в тексте вставлены стандартные ремарки: «Движение в зале». Однако все, кому довелось присутствовать на том выступлении Хрущева, утверждали, что первый час в зале стояла абсолютно мертвая тишина, будто делегаты съезда окаменели и у них остановились физиологические процессы. Даже в туалет никто не выходил. «Не слышно было ни скрипа кресел, ни кашля, ни шепота. Никто не смотрел друг на друга — то ли от неожиданности случившегося, то ли от смятения и страха. Шок был невообразимо глубоким». Лишь постепенно началось какое-то шевеление, особенно в первых рядах, где сидели Жуков, Ворошилов, Молотов и другие «посвященные», знавшие содержание хрущевского доклада заранее. Они шепотом обсуждали каждый момент, когда генсек импровизировал, отклонялся от текста или добавлял что-то эмоциональное.
Все-таки Хрущев любил эффектные жесты. И хотя ботинки он в тот день не снимал, но частенько театрально всплескивал руками или восклицал что-то вроде «Подумать только!». Под конец ему удалось немного «раскачать» зал — время от времени стали появляться одобрительные возгласы, а в конце доклада раздались дружные аплодисменты (переходящие в овацию, как написано в стенограмме). Номенклатурные бонзы в первых рядах удовлетворенно переглядывались — выступление прошло как по маслу. У «партии Ленина — Сталина» в Большом Кремлевском дворце генсек, фигурально говоря, успешно отрезал одну голову. Но сама партия это еще не осознавала.
«Люди молчаливо, сумрачно спускались с больших лестниц. Расходились по домам молча. В гардеробе, пока разбирали пальто, не слышал ни одного голоса. Люди были угнетены. Они не могли понять, что это такое и как вообще теперь все воспринимать», — вспоминал один из очевидцев тех событий.
Да, люди «были угнетены», потому что не понимали, что теперь можно, а чего нельзя. А значит, надо было это срочно объяснить, не поколебав при этом их веру в советский строй. И буквально на следующий день в СССР родилась новая и удивительная форма пропаганды — «секретный доклад», который известен абсолютно всем.
Да, верно, слухи в Советском Союзе распространялись не только быстрее звука, но подчас и быстрее стука. Однако тут нужна была точность — и поэтому доклад Хрущева был немедленно отпечатан тиражом в несколько тысяч экземпляров, которые были направлены «ответственным лицам» для обсуждения в партийных организациях на местах. Конечно, слово «обсуждение» не должно было никого вводить в заблуждение. Надо было просто молча выслушать, кивнуть и принять к сведению то, что генеральный секретарь «по секрету всему свету» сообщал.
Вот как вспоминал об этом писатель и историк Рой Медведев: «В сельском районе, в котором я работал, собрали активистов, всех членов партии, всех комсомольцев, директоров колхозов и совхозов, в красный уголок пришел инструктор обкома партии, достал красную книжечку и сказал: „Я прочту вам секретный доклад Никиты Сергеевича Хрущева на XX съезде. Никаких вопросов мне не задавайте, никакого обсуждения не будет, никаких записей не делайте“. Четыре часа в начале марта мы слушали этот доклад. Там были участники Отечественной войны, которые боготворили Сталина, там были люди вроде меня, у которых отец был репрессирован и погиб в тюрьме, которые знали о пытках и лагерях…».
Доклад Хрущева предназначался для «внутреннего пользования» в СССР, но его сокращенный вариант был столь же секретно направлен «дружественным» компартиям из социалистических стран и китайским коммунистам. Как известно, китайским товарищам он в высшей степени не понравился, и их отношение к Советскому Союзу и лично к товарищу Хрущеву стало, мягко говоря, далеко не товарищеским. В Восточной Европе, наоборот, доклад имел успех и даже вызвал у многих обманчивое чувство, будто «старший брат» СССР готов дать другим немного свободы. Уже в ноябре 1956 года, после жестокого подавления венгерского восстания, стало ясно, что это далеко не так.
И наконец, хрущевский доклад «утек» на Запад. Правда, попал он туда через Восток. Первым его копией завладел израильский Моссад, имевший среди польских коммунистов хорошую резидентуру. Уже в начале марта полный его текст лежал на столе Бен-Гуриона, который сказал историческую фразу: «Если это не фальшивка, не специально подставленная нам дезинформация, поверь моему слову — через двадцать лет не будет Советского Союза». Конечно, он ошибся на 15 лет, но суть уловил точно.
Однако пока Советский Союз вполне себе «был» и тоже изучал хрущевский доклад. При всей своей «секретности» он почти мгновенно стал основной темой кухонных бесед, а затем вообще любого повседневного общения. С имени Сталина (которое до сих пор боялись произносить всуе) теперь начинался почти любой разговор. Даже в лагерях, где уже шло освобождение «политических», начальники не стеснялись сообщать скандальную новость заключенным, и об этом писал в той же песне Галич: «Кум докушал огурец и закончил с мукою: „Оказался наш отец не отцом, а сукою…“». А на воле люди задавали партийному начальству все более смелые вопросы. Например, в Новосибирске на собраниях уже спрашивали: «Заслуживает ли Сталин за такие дела оценки „врага народа“?».
Очень верный вопрос, как сказал бы сам генералиссимус.
Постепенно происходило именно то, на что рассчитывал Хрущев: «народные массы» брали инициативу в свои руки. И подсказывали, что делать дальше.
Им ведь, народным массам, было не привыкать. Они знали, как поступать с врагами народа. Сам Сталин их и научил. Так делалось с Троцким, Каменевым, Ждановым и многими другими. Если в кабинетах висели портреты — надо снять портреты. Если в библиотеке имеются книги — выкинуть книги. Если есть памятники — снести памятники!
Об этом говорится в той же песне Галича: «Полный, братцы, ататуй! Панихида с танцами! И приказано статуй за ночь снять на станции». Но, конечно, тут уже поэтическое преувеличение. Даже в Магадане в 1956 году никто не пытался снести памятник Сталину, тем более с помощью заключенных. И вообще, не все происходило так быстро.
«Оттепель» лишь начиналась, и еще целую пятилетку в сотнях и тысячах городов и поселков СССР стоял гипсовый и бронзовый генералиссимус. В основном это были однотипные памятники разного масштаба, исполинский образец для которых стоял на дамбе канала имени Москвы (прорытого, кстати, заключенными ГУЛАГа). Он вообще простоял до 1962 года. И долго еще сохранялось название города Сталинград, встречались проспекты и площади имени Сталина, да и сам он удобно лежал в мавзолее рядом с Лениным, ничуть не стыдясь, что по-хамски общался когда-то с его супругой. Все это кончилось только в 1961 году, после XXII съезда, «закрепившего» хрущевскую десталинизацию. Памятники снесли, мавзолей (пусть лишь частично) освободили от трупов. Города и улицы переименовали.
И тогда казалось, что это уже навсегда.
Но в СССР, равно как и в нынешней России, любое «навсегда» происходило и происходит на усмотрение начальства. Только оно, начальство, может дать свободу, а может ее забрать. И сделает это так же ненавязчиво, как бы «по воле народных масс». Потому совсем не удивительно, что в июле 2025 года российские коммунисты вдруг «проснулись» и приняли резолюцию о признании «ошибочным и предвзятым» доклада Хрущева на XX съезде КПСС. Они обратились к Путину с предложением переименовать обратно Волгоград в Сталинград, и тот благосклонно обещал подумать. Впрочем, волгоградский аэропорт в Сталинград уже переименовали. А пока президент думает, во многих городах — то там, то тут — появляются все новые и новые памятники Сталину и уничтожаются мемориалы памяти жертв большевистского террора. Буквально несколько дней назад, будто специально к юбилею XX съезда, закрыт Музей истории ГУЛАГа.
Видимо, нам не следует надеяться на новую оттепель, пока в Кремль не придет новый начальник и не расскажет нам о преступлениях предыдущего. А мы, как всегда, «будем угнетены и не сможем сразу понять, что это такое и как вообще теперь все воспринимать».
