Александра Архипова: «Это — изучение зубов людоеда, которыми он нас ест»
Почему вместо «взрыва» — «хлопок», вместо «санкций» — «ограничения», вместо «падения» — «отрицательный рост»? Как власти манипулируют людьми? Что изменилось в массовом сознании россиян за полгода войны? И почему в трудной ситуации человек часто принимает неправильное решение? Об этом говорим с Александрой Архиповой — социальным антропологом, фольклористом, соавтором книги «Опасные советские вещи» и автором тг-канала (Не)занимательная антропология. «Это — изучение зубов людоеда, которыми он нас ест. Он, в конце концов, нас съест. Но мы оставим миру отчет о том, как именно эти зубы были устроены». Новая серия проекта «Очевидцы 24 февраля».
Расскажите о себе
Меня зовут Саша Архипова, я социальный антрополог. Социальные антропологи – это такие люди, которые изучают, как себя ведут другие люди, как другие люди думают. Если очень коротко формулировать, то социальная антропология – это такая наука о понимании понимания, о том, как понимают другие люди.
Войне больше полугода. Что изменилось в массовом сознании россиян?
Ну во-первых, меняется образ врага. То есть, война началась с того, что нам рассказывали, что в Украине есть какие-то нацисты, которые всячески покушаются на наше славное прошлое, на наше настоящее, распинают мальчиков, вообще все плохо. Кроме этого нам рассказывали, что американцы построили на границах Украины и России какие-то лаборатории, которые нас отравляют, выпускают зараженных голубей. То есть, врагом являлись не украинцы, врагом являлись американцы с геополитическими интересами и зазомбированные американцами нацисты. Слова “украинцы” практически в речах официальных лиц, не звучали, если мы уберем в сторонку таких пропагандистов, как Владимир Соловьёв. Но судя по всему, образ такого врага, он не очень зашел публике. Вот у нас есть Нина Петровна, Нина Петровна живет, например, в Мытищах, у неё есть внуки, дети, она волнуется о том, куда ходят ее дети, как растут ее внуки, она волнуется о даче, об урожае, повышении цен, ей глубоко пофиг какие-то геополитические интересы каких-то американцев, которые построили какие-то биолаборатории, которые то ли уже выпустили голубей, то ли еще собираются выпускать. И как бы, её это сильно не касается. И поэтому, в мае образ врага был изменён. Примерно в мае появляется все больше и больше разных страшилок, разных слухов, в которых рассказывалось о диверсантах, которые проникают на территорию России, и война приходит к нам. Это не мы воюем там, спасая народ от биолабораторий, а диверсанты приходят к нам, и они отравляют нашу воду холерой, они кормят нас тортиками “Рошен” с ядом, вот в реанимации умер мальчик, который выпил тархун украинский, а еще, конечно же, они поджигают наш урожай гигантскими лупами. Не шутка. Это распространяла “Ридовка”. И вот эти два пуанта пропаганды, они между собой конкурируют. И явно второй оказался гораздо более живучим, чем первый. И это одно из резких изменений в пропаганде за последние полгода.
Как изменился Путин за семь месяцев войны?
Его речь, которую он произнес во время присоединения новых территорий, во время аннексии новых территорий, она очень показательна. Он перечислил некоторые вещи, которые пугают. Это, во-первых то, что над нами всеми будут производить эксперименты, что нас всех зомбируют с помощью наркотиков, то, что детей будут страшным образом менять, и в том числе, менять традиционное представление о семье. И в перечне этих страхов, политическая составляющая, она где-то на периферии. А самое страшное, что где-то внешние враги проделывают вот это. Они нас зомбируют с помощью наркотиков, экспериментируют, и меняют традиционное представление о семье. И если мы уберем из этой речи Владимира Владимировича Путина, и так перескажем ее, то это примерно то, что можно услышать в плацкартном вагоне, когда куда-нибудь едешь. Обязательно в плацкартном вагоне найдется один такой человек, который тебе все это расскажет. И в этом смысле, страхи Владимира Владимировича, они обычные, конспирологические. Они вообще ничем не отличаются от страхов гражданина Российской Федерации.
Путин говорит то, что от него хотят услышать?
Это болезненный вопрос, потому что мы можем говорить, что он гениальный манипулятор, и он разговаривает с аудиторией на их языке, на их конспирологическом языке, идеально совершенно мимикрируя под Марь Иванну. Идеально мимикрируя, отличить невозможно. Тем более, что страхи за детей, они особенно важны Марь Иванне. Второй вариант, что это его искренний страх, и вот он наконец-то им поделился. Мы не можем залезть в голову Владимира Владимировича, это невозможно. Но я, согласно правилу бритвы Оккама, склоняюсь к наиболее простому объяснению, что скорее это его искренние страхи.
Чего сейчас боятся россияне?
Мне кажется, что в большинстве своём, не то, чтобы россияне чего-то особенно боятся. Главная, видимо, интенция россиян, они хотят, чтобы от них отстали. Марь Иванна хочет, чтобы ее оставили в покое, чтобы она занималась внуками, детьми, дачей, это очень важно, чтобы от нее отстали. И она выражает согласие со всем, что происходит, потому что таким образом проще жить в мире. Когда к Марь Иванне напрямую приходят в ее обычное пространство, и задают ей вопрос, на который она обычно не отвечает, а Марь Иванна не Екатерина Шульман, она не раздаёт интервью каждый день, она не привыкла рефлексировать над политической составляющей, а к ней приходят с вопросом, она стоит в очереди, к ней подбегает журналист, спрашивает, – а что вы думаете о специальной военной операции, Марь Иванна, вы своего сына отправите в военкомат, или нет?
И Марь Иванна вообще не привыкла про это думать, у неё нет про это рефлексии, потому что не привыкла! И Мария Ивановна начинает пытаться порождать какие-то такие объяснения спонтанно. И в такой ситуации часто наш мозг совершает такой
шорткат, простой короткий путь, потому что сложный аналитический процесс, он очень дорого стоит нашему мозгу, мы тратим много усилий, у нас резко увеличивается потребление сахара, это реально затратный процесс. Поэтому наш мозг придумывает такие шорткаты, короткие объяснения, и конспирология является таким способом коротких объяснений, потому что она легко и быстро все объясняет. И Марь Иванна говорит, – нашему государству гадят американцы, родину надо защищать. Идеальное объяснение, очень простое, срезать все сложные углы .
Как люди принимают решение в сложной ситуации?
Конкретно в голову к Марь Иванне мы не можем залезть, мы вообще не знаем, что они думают, мы никогда не знаем, что думают люди, но мы понимаем, как примерно, в каком направлении может двигаться поведение россиян. И тут я хочу зайти с очень такого странного угла. Очень часто сейчас можно услышать, и особенно часто это пишут в оппозиционных СМИ, да и на оппозиционных события говорят, Россия – это родина рабов, у россиян специальное рабское сознание. Правда слышали ведь такое? Что они покорно, как свиньи на убой идут, куда? В военкомат! Они соглашаются со всем, что им предлагает пропаганда, чтобы им ни говорил Соловьев, они всё схавают, и прочие такие высказывания с элементами языка ненависти. Это очень частое представление, что такой прекрасный Западный мир, в котором ничего этого случиться не может. А есть вот такие ущербные россияне, у которых чего-то не хватает, то ли в генетике, то ли в их поведении, они себя так ведут. И многим людям реально хочется так думать, потому что они ищут простых объяснительных моделей. Но я, и многие социальные ученые, мы понимаем, что на самом деле, все не так. Давайте посмотрим на такой пример, как очень интересное когнитивное искажение. Называется “выбор второго негативного”. Предположим, в эксперименте, группе людей предлагают выбрать между каким-то одним плохим событием и вторым плохим событием. И вот нам кажется с вами, что люди взвешивают риски, они так сидят, как Роден, они мыслят, у них какой-то процесс аналитический, и они взвешивают всё очень аккуратно. На самом деле – нет. Нам только кажется, что мы так делаем, на самом деле существует такой шорткат, когнитивный укороченный путь, который нас заставляет делать выбор. И вот в таком случае, когда у нас есть два плохих действия, люди выбирают тот, при котором надо меньше делать. И вот в нашу страну приходит мобилизация. И дальше, у людей есть два выбора. Наша Марь Иванна, она может потратить много денег, усилий, отправить своего сына Сережу в Киргизстан, или в Казахстан, или в Грузию. Это дорого, сложно, и Марь Иванна знает о прямом негативном последствии, что его могут посадить в тюрьму. Люди не понимают истории с повесткой, за что административное наказание, за что уголовное. И вот она уверена, что он попадет в тюрьму. Это одно негативное последствие. Второе негативное последствие – он пойдет в армию, и тогда, может быть, его возьмут, может не возьмут, а может окопы рыть, а может не пойдет окопы рыть, и плохое случится не сейчас, не сегодня. И второе действие, оно от тебя требует больше бездействия. Ты ничего не должен делать, должен просто подчиниться воле сильного, и поэтому в эксперименте люди выбирают второе, и в реальности тоже люди выбирают второе. Это известное когнитивное искажение, так устроен наш мозг. Кроме этого, люди, например, склонны переоценивать последствия положительных событий для себя. Кажется Бродский отлично сказал, что смерть – это то, что случается с другими. Поэтому, мы видим видео жуткое, как люди идут в военкомат, как люди отправляются добровольно в армию. Как нам говорят, что типа, – я бегать не буду, мой сын должен Родину защищать, и прочее, и прочее. На самом деле, у людей внутри есть ощущение, что ему ничего не грозит. Последняя массовая война в России была очень давно, ощущение, вера в то, что тебя могут убить, в головах людей в принципе отсутствует. Это когнитивное искажение, помноженное на то, что многие просто не знают фактическую сторону дела, потому что, как мы все понимаем, СМИ эффективно блокированы в России, нормальные СМИ.
Как новояз помогает манипулировать людьми?
У нас где-то несколько лет назад, примерно пять лет назад, четыре года назад, вырабатывается то, что в одном репортаже “Медузы”, со ссылками на администрацию президента, было очень хорошо названо “режим информационного благоприятствования”. Людям стараются не говорить ничего, что бы их травмировало, и это действительно работает. Есть такая знаменитая гипотеза Сепира Уорфа, которая, если кратко сформулировать, звучит следующим образом, что язык формирует мышление, как мы лодку назовем, так она и поплывет. Представьте себе, наша Марь Иванна, она стоит на кухне, она варит, например, борщ. У Марь Иванны всегда на кухне включено что? Телевизор. И она слышит новости, что сегодня в Белгородской области раздались хлопки. Что она, рванет к телевизору посмотреть? Нет, потому что у слова “хлопок” есть коннотации, значения, ассоциации. Это какие-то громкие звуки. И хлопок вписывается в ряд слов, связанных со звуками. Нет ассоциации с убийством, гибелью людей, катастрофой. И Марь Иванна даже не заметит эту новость. Ровно так сейчас говорят место “взрыв” – “громкие звуки”, ровно поэтому, мы говорим вместо “санкции” – “внешние ограничения”, потому что у слова “санкции” есть такая неприятная внутренняя форма. Санкции – это когда тебя за что-то наказывают. И вот таким вот образом происходит эта языковая манипуляция, и она довольно успешна.
Есть ли что-то обнадеживающее в социологическом исследовании россиян?
Мы хорошо знаем, как устроены те зубы, которыми людоед нас ест. Я в частности сейчас занимаюсь составлением базы репрессий за антивоенные высказывания, как людей преследуют по статье 20.3.3. Административные и прекрасные уголовные статьи о фейках. У нас есть база данных, мы с моим коллегой адвокатом составили подробнейшую базу данных. Нам помогает очень много волонтеров, спасибо им большое. У нас есть подробные знания о трёх тысячах пятистах случаев, как, за что, где, кто, что писал, что сказал судья, заставляли ли человека на камеру извиняться, и прочее, прочее. И это изучение зубов людоеда, которыми он нас ест. Он в конце концов нас съест, но мы оставим миру отчет о том, как именно были эти зубы устроены. Сейчас волна по дискредитации российской армии спадает, гораздо меньше случаев, чем было в начале войны, и мы зная, наблюдая, как эти 3000 дел развивались, например, знаем, какова логика репрессий. И чем дальше, тем больше она абсолютно рандомная, то есть очень много случаев, когда людей задерживают за какие-то абсолютно странные вещи, типа кавычки в слове “спецоперация”, пение песни “Червона калина”. А других не задерживают. И многих удивляет, ну почему же, там есть туча текстов со звездочками вместо слова “Нет войне”, а таких дел там всего два. Как это устроено? Потому что, смысл этих репрессий в абсурдности, случайности, как бы “ad hoc”. То есть, правоохранительная система не заточена под то, чтобы задержать всех, кто пишет “Нет войне” со звездочками, или задержать всех с желто-голубыми ленточками. Нет, система работает таким образом, чтобы эти семантические границы знаковые все время двигались, чтобы человек сидел в городе Москва, или в городе Томске, и он не знал, за что конкретно завтра его задержат. Вот это очень важная вещь, чтобы он не знал, за что задерживают, и заплатят ли он штраф, или попадёт ли он под уголовку. И тогда, когда человек не зная, где именно проходит граница возможного и невозможного не будет рыпаться. И вот эта волна репрессий направлена на это, чтобы люди не рыпались, и поэтому она выглядит так абсурдистски. Мы по этой базе знаем про всякие локальные вариативности. Например в Калмыкии выписали очень много штрафов за подписание антивоенной петиции, а например в городе Томске выписали большое количество штрафов с чудесной формулировкой “молчал на митинге”. Молчал в поддержку протеста против специальной военной операции. И вот молчал на митинге – это исключительно инновации города Томска.
Как война влияет на российскую социальную науку?
Социальная наука, она распадается, потому что она изолируется. Мы отрезаны от баз данных, от нас не требуют теперь иностранных публикаций, и фактически исчезает система международного реферирования. Естественно, прекращаются международные командировки, и в результате получается, что это будет такая местечковая наука, которая будет изобретать, я не знаю, велосипед, и все будут радостно аплодировать на съездах за изобретение велосипеда. Это в лучшем случае. Те, кто хочет чего-то добиться должны трупами через Верхний Ларс продираться куда-нибудь, а дальше непонятно, куда деваться.
Кто виноват, что жизнь миллионов людей пошла наперекосяк?
Сейчас в Фейсбуке и не только, идут многочисленные споры, кто виноват и что делать. Действительно, одни говорят, что вот виновата власть и лично Путин, и на нем, действительно, огромная ответственность, другие говорят, что нет, это вот то самое быдло, вот этот российский народ, который покорно шел ко всему. На самом деле, правда не там, и не там. Мы много лет имели процесс диссоциации людей с властью. Когда люди отучались шаг за шагом вовлекаться в любые политические действия, и они постоянно наказывались за попытку совершить любое политическое действие. Ты хочешь выдвигаться в муниципальные депутаты, чтобы позаботиться об экологии города Северска? На тебе какое-нибудь уголовное преследование! Это просто воображаемый пример. Ты хочешь заниматься благоустройством дворика? На тебе наказание! Ты хочешь протестовать против сноса хрущевок? Вот тебе прилетело! Люди, множество людей, в течение многих лет, отучались принимать какие-то решения, любые решения. Они наказывались за решение даже самые правильные. И в результате, у людей вырабатывается такая специфическая политическая выученная беспомощность, и поэтому люди уходили во внутреннюю эмиграцию, люди говорили, что мы ничего не можем сделать. И дальше получается, что представители власти делали примерно всё, что хотели. Потому что никакого противодействия они не встречали. И дальше мы имеем всё, что имеем. И дальше происходит закукливание в такой политике изоляционизма и конспирологии, где у нас есть внешние враги, которые нам вредят. А это ощущение, что у нас есть внешние враги и они нам вредят, страшно усиливает внутригрупповую солидарность, сплоченность. Чем больше люди верят во внешнего врага, тем ближе они друг другу внутри, и люди мобилизуются на какую-то странную борьбу с этим внешним врагом. Короткое резюме моего занудного ответа: виновата власть. Но это не один шаг 24 февраля, к этому шагу было 20 лет подготовки, определенного воспитания российских граждан.
Как вылечить российское общество?
Возвращать людей в политическую плоскость. То есть, вот посмотреть, как устроена у нас Россия была в последние годы, особенно перед ковидом, как у нас было очень много на местах разных локальных активистов, которые пытались дворики благоустраивать, баллотироваться в мундепы и ещё чего-то делать. Вот это низовое гражданское движение оно всё время росло, мы всё время пытались что-то делать. Не противодействовать этому гражданскому движению, давать людям самим управлять своей жизнью. Кстати, с точки зрения экспериментов, именно такая деятельность, когда люди берут ответственность за что-то, сильно снижает конспирологическое мышление.
Чего боитесь больше всего?
Ядерной войны. Моему поколению, последнему поколению, которое родилось при Советском Союзе, нам в детстве снились сны о том, как меня мама поднимает на руки, я помню такой сон, подкидывает, и я за ее плечом вижу ядерный гриб. И я понимаю, что мы сейчас все умрём, а она этого ещё не видит, она к нему спиной повёрнута. Да, мне снились такие сны, они сейчас снова ко мне вернулись.
