Чем заменить вертикаль власти?
Когда речь заходит об устройстве нового российского государства, вопрос построения настоящей федерации оказывается одним из наиболее дискуссионных. Федерация — это объединение разных государственных образований, в рамках которого есть федеральная власть и есть власть в каждом субъекте. У каждого уровня свои полномочия. Формально это присутствует и в нынешней России, но по сути государство устроено совсем не так: все подчинено центру, вертикали власти, которая жестко контролирует все регионы.
Можно ли — и нужно ли — построить в России настоящую федерацию? Что, если какие-то регионы захотят выйти из состава будущего государства? Как обеспечить равноправие регионов внутри федерации? Об этом говорят Фарида Курбангалеева, научный сотрудник Центра Дэвиса Гарвардского университета Ирина Бусыгина и политолог Дмитрий Орешкин.
ФАРИДА КУРБАНГАЛЕЕВА
Давайте начнем с вопроса, который меня лично волнует больше всего. Я слышала экспертное мнение о том, что в принципе невозможно построить федерацию на обломках империи. А Россия, по сути своей, это все-таки сохраняющаяся империя.
ИРИНА БУСЫГИНА
Во-первых, история такие прецеденты знает, а во-вторых, империя и федерация похожи друг на друга. Они отличаются тем, на каких основаниях построена лояльность территории по отношению к центру. У них могут быть даже похожие институты, но стимулы, которые заставляют или подталкивают региональные элиты к тому, чтобы входить в состав большего образования и не стремиться к полной независимости, в империи и федерации разные.
У нас вообще принято считать, что имперская традиция это чрезвычайно плохо для того, чтобы построить федерацию. Есть пример Германии. Вы, Фарида, употребили замечательные слова «на обломках». Так вот на этих самых обломках была построена германская федерация, абсолютно функциональная, которая входит в число классических федераций. Была первая империя (по-немецки — рейх), была вторая , в конце концов, и третья. Вот на их обломках была построена федерация.
Вопрос — как вы это делаете? Я хочу подчеркнуть то, что федерации могут создаваться разными путями. Очень красивый случай, когда федерация складывается снизу. Были самостоятельные государства, потом у них появился общий интерес, и они построили федерацию. Это Швейцария с ее кантонами, Соединенные Штаты Америки, Канада. Но не все федерации складываются так. Одним словом, на обломках империи — из обломков империи, точнее говоря, — можно построить федерацию. Это, наверно, не очень конвенциональный путь, но это возможно.
ДМИТРИЙ ОРЕШКИН
Соединенные Штаты, в том числе в нашем любезном отечестве, обвиняли в империализме. Есть смысл задуматься, в какой мере Соединенные Штаты можно назвать империей. Ну да, сильная большая страна, разные народы и этносы в ней сосуществуют, поэтому по некоторым признакам, с удовольствием ее обзывает империей, особенно те, кто США не любит. Но где там император? Где система императорская?
Соединенные Штаты в огромной степени федерация. Вплоть до того, что выбирает президента не общее их население, а именно штаты. Вы все знаете эту загадочную историю, когда можно было набрать на три миллиона больше голосов в общенациональном голосовании и при этом проиграть президентские выборы, потому что решающий голос принадлежит штатам — государствам которые объединены в эту самую федерацию.
ИРИНА БУСЫГИНА
В США была война с империей — с Британской Империей, она называлась войной за независимость, И вот когда война за независимость закончилась и возникли 13 штатов, они объединились, а все дальнейшие войны происходили тогда, когда американская федерация уже существовала.
Когда мы говорим об американском империализме, мы имеем в виду внешнюю политику. Это очень важно. Вот тут вылезают «волосатые лапы» империализма. Это о том, что Америка пытается создать разные формы зависимости вблизи и далеко от своих границ. И эти формы, для того, чтобы нам было легче это обсуждать, мы называем неоимперскими. На самом деле за этим мало что стоит. И традиционные империи действовали несколько по-другому.
Внутри Америка — это федерация. Об этом не может быть двух мнений. Более того, мы прекрасно знаем, что большинство теорий федерализма, а федерализм это вещь, очень хорошо разработанная в политической науке, — были придуманы американцами. Американцы очень любят изучать свой федерализм и считают, как и многие другие, что это единственная верная модель федерализма, функционирующая и так далее. Есть об этом масса литературы. Она очень полезна, в том числе для России, хотя о ней там непосредственно может речь не идти.
ДМИТРИЙ ОРЕШКИН
Применительно к нашей стране, я думаю, что на обломках империи, может быть, и можно строить федерацию. Ирина очень правильно привела пример насчет Германии. Это очень успешная федерация и именно на обломках. Но вот как пройти через фазу обломков, я себе представляю с трудом.
То, что Россия — империя, мне кажется, довольно понятно. Тут даже вроде как император есть. Но мне всегда казалось, что это империя наоборот, наизнанку. Потому что нормальная классическая империя высасывает ресурсы из территорий, из регионов, стягивает их в метрополию. И в метрополии, кстати говоря, развивается мощная культурная, политическая, какая угодно еще имперская надстройка. Все, что мы с вами хорошего знаем о Британии, включая, например, Адама Смита, происходило в имперской среде. Замечательная французская культура связана с французской империей, да и немецкая, и русская тоже. Можно Пушкина сколько угодно полоскать за то, что он имперский поэт, ну действительно, да, он имперский. А какой он еще мог быть в империи? И Ленинград, Петербург — имперский город, столица
Так что здесь ситуация несколько сложнее, чем хотелось бы пропагандистам от политологии видеть.
Я с трудом себе представляю, как, например, кадыровская Чечня — при всем уважении к чеченскому народу, потому что одно дело власть, другое дело народ, — может войти в демократическую, подчиненную закону федерацию. Просто потому, что, если европейские законы работают, то Кадыров — элементарный уголовник, люди которого убили Наташу Эстемирову, Бориса Немцова, пытали, убивали, насиловали огромное количество людей. Как они примут, исходящую, например, из центра идею демократизации? Например, так же, как это было во времена Хрущева, когда я ездил по Средней Азии, и мне местные партийные руководители напрямую уговорили: что это у вас за дурь московская? Вот всю эту демократизацию они называли «дурью московской». Из имперского центра исходило то, что разрушало их картинку мира. Им казалось, что все правильно: они контролируют ситуацию, шлют наверх сводки о собранном хлопке. Сами себя прекрасно чувствуют, кушают плов. И тут вдруг им какая-то демократизация, выборы. Да вы что, ребята, зачем это все?
А существовала эта империя наизнанку за счет того, что те же республики советской Средней Азии жили на очень серьезных дотациях. Жанна Антоновна Зайончковская, писала, что на один рубль, произведенный в Таджикистане в советские времена, бюджет тратил 2,6 рубля. То есть это была планово убыточная экономика, которая существовала за счет дотаций из центра. При этом республиканские элиты были искренне убеждены и народу рассказывали, что люди так бедно живут за счет того, что их эксплуатируют. Кто? Москва. В Узбекистане мне рассказывали, что мы бы жили гораздо богаче, если бы Москва не заставляла нас производить хлопок.
Когда эта система рухнула, плохо стал всем, но хуже всех тем, кто сидел на дотациях. Экономический подъем к концу 90-х, и об этом, кстати, русские не любят говорить, связан не только с рыночными реформами, с ростом цены на нефть, а еще с тем, что Москва освободилась от имперского груза, не надо было оплачивать траты других республик.
Представление о том, что Россию можно взять и перестроить на демократический лад, как предлагал Михаил Сергеевич Горбачев, мне кажется непозволительным упрощением ситуации. Если она развалится, то потом некоторые части, взвесив свои интересы, возможно захотят объединиться. Но далеко не все. Есть слишком глубокие и кровоточащие швы, чтобы надеяться, что по ним можно будет стянуть назад. Какая-то часть регионов обязательно отвалится и не обязательно по существующим границам. Все зависит от того, как будет осуществляться процесс развала. А потом на этом пространстве в 17 миллионов квадратных километров, населенных 145 миллионами довольно экзотического населения, может возникнуть что-то другое.
ФАРИДА КУРБАНГАЛЕЕВА
Ирина, я правильно понимаю, что вы тоже считаете, что распад России это необходимое условием для того, чтобы можно было построить федеративное государство?
ИРИНА БУСЫГИНА
Я так не считаю, вы неправильно понимаете. Я такие безответственные заявления делать совершенно не могу. Что касается того, империя — это дорого или дешево, когда нас в школе учили, что империя это тогда, когда центр высасывает все ресурсы, эксплуатирует периферии, нас школе учили неверно. Империя — это самый дорогостоящий проект. Поэтому я не могу согласиться с Дмитрием, когда он говорит, что у нас империя наоборот. Российская империя как раз самая настоящая.
Британская империя тоже была очень дорогостоящим проектом. И когда она приказала долго жить, в какой-то степени по желанию самой метрополии, многие на Британских островах вздохнули с большим облегчением. Чрезвычайно сложно тащить все колонии. Поэтому империи разваливаются, по крайней мере, классические — они переедают пространство, которое не в состоянии ни организовать, ни получить от него выгоду, о которой мы говорим.
Теперь, Фарида, ваш вопрос. Здесь мы снова вступаем на очень тонкий лед. Одна часть меня кричит: развалимся — ой, как классно-то будет, вот тогда вы в Кремле поймете! А с другой, я понимаю, что все это может вырасти в глобальную катастрофу, и никто не знает, как с этим управляться. В Америке, например, эту тему вообще стараются не обсуждать, по крайней мере, политический мейнстрим. Потому что это крайне безответственная вещь, никто не понимает последствий. Тяжело выслушивать вот это
«ой, давайте сейчас распустимся, а потом соберемся». Учитывая, насколько демократический федерализм ценен для российских региональных элит, — не соберемся, это же очевидно. А если соберемся, то опять на основе какого-нибудь насилия, и опять получится колоссальный провал, Это какие-то кубики в детской, понимаете. Давайте тут переставим, там переделаем, синий покрасим в красный, красный в зеленый. Этим нельзя заниматься, это опасно, безответственно. И к воплощению демократической идеи, не имеет вообще никакого отношения.
ДМИТРИЙ ОРЕШКИН
То, что делает вертикаль, вызывает чувство отвращения. Но у тебя же есть еще мозги, кроме эмоций. И ты понимаешь, что то, что наступит после этой вертикали, может быть еще хуже, причем значительно.
Государство — это совокупность институций. Нет голого федерализма отдельно от всего остального. Для того, чтобы был федерализм, должны быть институции, начиная с Конституции, которую следует выполнять! Вот этой мысли в голове путинской вертикали не существует, мало ли что там в Конституции написано, 31-я статья, еще какая-то — как захотим, так и сделаем. Конституционный суд, процедура выборов, политические партии, которые могут формироваться свободно, а не из Кремля, парламент — всё это дискредитировано, и, соответственно, дискредитирована российская государственность.
Я себе задаю вопрос: например, Владимира Владимировича Путина в белых тапочках вынесли ногами вперед. У нас в Конституции написано, что в такой ситуации обязанности президента выполняет премьер-министр, который течение трех месяцев готовит выборы. Кого на них выберут, тот и будет президентом. Всё правильно написано. А что в реальности? Все эти патрушевы, кадыровы, рогозины, многочисленные генералы, Золотов какой-либо, теневые люди вроде Пригожина — они что, сядут ровненько, сведя коленки вместе, и скажут: ну раз у нас в Конституции прописано, давайте товарищ Мишустин сейчас будет выполнять обязанности, потом Элла Александровна Памфилова честно посчитает голоса, и кого выберут, тот и будет нами командовать, а мы будем его слушаться? У меня в голове такой сценарий не умещается. Зато умещается другой: кто сейчас с помощью танков и пушек захватит власть, тому Элла Александровна Памфилова и нарисует победный результат на выборах, тому принесут пирог, хлеб-соль, скипетр и державу.
Поэтому радостно ждать, когда же эта хреновина рухнет, и свобода нас встретит радостно у входа, и братья меч нам отдадут, я бы категорически не стал. Потому что у входа нас встретит товарищ Кадыров со своими головорезами или кто-нибудь типа Пригожина с уголовным прошлым, которые ничуть себя не собираются сдерживать какими-то там конституционными рамками. Они искренне убеждены — Путин их научил, — что кто силен, тот и прав. Те, кто радостно ждет, надеется и старается развалить эту вертикаль, — при полном понимании ее вредоносности для нашей страны, я уж не говорю про Украину, на которую просто напали, — должны понимать, что за этим последует дележ власти и очень вероятно — драка между этими головорезами.
Крушение вертикали будет иметь два крайне неприятных последствия для соседей: миллионы беженцев и расползание ядерного оружия по бескрайним просторам Родины. У Лукашенко уже есть ядерное оружие. Мы прекрасно понимаем, что это за политическое животное. Вот, скажем, Путина нет. Что делает ответственный лидер Александр Лукашенко? Он берет под охрану ядерное оружие, которое находится у него на территории. И всё: мы получаем еще одну ядерную страну в центре Европы, с которой надо договариваться примерно как с Ким Чен Ыном.
Когда эти слова увидят бдительные читатели, они скажут: «Ага! Путин ему проплатил, значит, таким образом он говорит — ребята, давайте защищать вертикаль». Из того, что я сказал, вовсе не следует, что я сторонник вертикали. Как бы это людям попонятнее объяснить…
ФАРИДА КУРБАНГАЛЕЕВА
Но все-таки, если рассматривать оптимальный вариант, при котором Россия все-таки не разваливается — вы оба в той или иной степени допустили, что такой шанс существует, — тогда каким образом сломать. демонтировать очень жесткую и устойчивую путинскую вертикаль?
ИРИНА БУСЫГИНА
Это очень большой разговор, но я постараюсь ответить. Мы не можем обсуждать федерализм, вытащив его из всего остального, это неправильно. Федерализм — только часть институционального дизайна. Сам собой он не поддерживается. Для него нужны условия, которые задаются разделением властей, извините за такую банальность. Они задаются функционированием Конституционного суда, когда регионам есть к кому обратиться, и эта инстанция работает не на центр — Москву или какой-то другой город,— не на политическую целесообразность, как господин Зорькин не стыдится признаваться, а на закон. Федерализм не работает без политических партий, почему-то все время об этом забывают. Причем эти партии должны быть устроены особым образом. В случае России, мы с моим соавтором Михаилом Филипповым считаем, что необходимы региональные партии, которые должны вступать в коалиции. Это еще одна большая тема.
Мы должны понять, каким будет институциональный дизайн и каким будет вообще запрос и на демократию, и на федерацию. Я, честно говоря, пока большого запроса не вижу в принципе. На децентрализацию запрос, наверно, будет. А вот будет ли он на федерализм? Это ведь разные вещи. Федерализм фиксируется в конституции. Децентрализация — в других институтах. Я подозреваю, что, после того, как этот набросок будущего начнет реализовываться, российский бизнес может испытывать нужду в децентрализации, но нужды в федерализме он испытывать не будет.
У нас часто рассуждают, что откроется окно возможностей, и будет демократия. Но ведь демократический проект будет не один. Разные демократы по-разному его себе представляют. И демократический федерализм они тоже себе представляют по-разному. Будут и недемократические проекты. Это будет не пустое поле, на котором можно творить, а станет вариантом консенсуса, больших компромиссов, промежуточных институциональных решений, которые потом перейдут во что-то. И после открытия окна возможностей будет важным, какая дееспособность останется у Москвы. Удастся ли ей сохранить легитимность и на какой срок? Если удастся, это будет один вариант. Если не удастся, то можно предположить, что это будут 90-е годы. Переменная, от которой зависит будущее федеративных отношений, заключена в Москве. Нам это может быть противно, но это факт.
Насколько действующие губернаторы захотят новой власти? Сейчас они прекрасно устроены в системе, им ничего не нужно, они понимают правила игры, красные линии. Как Москва реально контролирует регионы? Кто контролирует? Кириенко? У него есть департамент? Есть стратегические сферы, где реально губернаторов «напрягают». Это явка на выборы, процент который получит действующий президент, патриотическая повестка. В остальном Россия очень децентрализованная страна. Иначе это было бы, во-первых, непрактично, во-вторых, в масштабах России это невозможно. Как осуществлять конкретный контроль за решениями губернаторов по всей России? Это же невозможно. Или возможно, или мы чего-то не понимаем?
ФАРИДА КУРБАНГАЛЕЕВА
Ну почему? Центр, например, очень жестко контролирует национальную политику в регионах, например, через законы, связанные с факультативным изучением национальных языков. Это не отдано на откуп местным властям, для власти это тоже очень важный стратегический вопрос.
ИРИНА БУСЫГИНА
Абсолютно правильно. Фарида, я не буду с вами спорить, я с вами буду соглашаться. Но — своеобразным образом. Я вам скажу, что национальный вопрос к федерализму не имеет отношения. Это национальная политика, стратегический приоритет. Все равно что образовательная политика. В федерации, как правило, образовательную политику, скажем, в Германии контролируют земли. Конечно, эти сферы есть. Но ведь регионом же нужно управлять. Есть множество сфер, где Москва не имеет практических возможностей. Я могу ошибаться, но хочу сказать, что мы должны подходить к наброску будущего, который мы обсуждаем, мы должны подходить с более или менее правильным представлением о данности. А если мы подходим к этому с упрощениями, то набросок нашего будущего будет искаженный, сделанный как в кривом зеркале. Плохой будет набросок.
ФАРИДА КУРБАНГАЛЕЕВА
То есть вы считаете, что та вертикаль, которая существует в России сейчас, такова, какой должна быть?
ИРИНА БУСЫГИНА
Я не пытаюсь сказать, что она не страшна. Она как раз страшна именно тем, что она более сложная, чем мы думаем. Мы себе представляем себе вертикаль как палку. Ее легко сломать в одном месте — и уже нет палки. А вертикаль комбинирует централизацию с децентрализацией. Она гибкая, и именно поэтому — нереформируема. И способной к адаптации ее делают, прежде всего, регионы. Я себе не представляю, какую ошибку может допустить Москва, чтобы регионы послали ее к черту. Никакую, понимаете. Они ее прикрывают от всего. Чрезвычайно много построено на патрональных отношениях, которые плохо фиксируются. Мы их не можем померить, не можем ухватить. Как сорняк. Почему сорняк растет лучше культурных растений? Потому что он так приспособился, что с ним мало что можно сделать.
Мы говорим — по крайней мере, в политологии так говорят, — что нужны даже не новые люди, нужны стимулы. Нужно, чтобы политики и в Москве, и в регионах захотели вести себя по-другому. Вопрос: почему они должны этого захотеть? Не потому, что они хорошие ребята и вдруг стали честными с шести утра понедельника. Это не работает. А только потому, что по какой-то причине им будет выгодно вести себя по-другому.
Федерация, как колхоз, дело добровольное. Вы можете построить фальшивую добровольность, которая не будет способствовать ни развитию, ни инклюзивности институтов. Наша задача сделать добровольность на других основаниях, построить что-то долгосрочное, что развалится опять через десять лет, и опять мы будем, понимаете, квохтать и говорить: ах, опять не вышло. И в очередной раз превратим в полный прах идею демократии и идею федерализма, которые этого не заслужили. Упрек заслужим тогда мы, которые взялись и не сделали опять.
ДМИТРИЙ ОРЕШКИН
Зачем большинству наших сограждан сейчас федерализация? Да в гробу они ее видали. Им сейчас победа нужна или слова про победу. Покажите им, как мы поставили на место Украину, Западную Европу или еще кого-то, и они вам будут аплодировать и бросать бюллетени электронные или бумажные в эту самую урну. Не все, но большинство. И Путин это прекрасно понимает. Ужас весь в том, что он достаточно адекватен для этой политической модели. Такие системы рушатся не оттого, что профессор Бусыгина и профессор Орешкин что-то там порекомендуют, а оттого, что сгнило всё внутри. А когда всё внутри сгнило, то рушится всё подряд. И получается не то, что надо реконструировать, а пустыня в пыли и в пожарищах, на месте которой надо что-то строить заново. Чем мы, собственно говоря, в 90-е годы и занимались. Построили, руки вытерли, и, начиная с 2006 года, на месте вновь построенного государственного аппарата начинает расти та самая вертикаль под бурные продолжительные аплодисменты трудящихся и, что еще важнее — номенклатурного класса.
ФАРИДА КУРБАНГАЛЕЕВА
Давайте все же представим себе некий оптимистичный вариант, когда мы каким-то образом миновали вот тот период хаоса и неурядиц, который будет сопровождать крушение путинской вертикали. Несколько раз уже здесь упоминалась Чечня. Учитывая, что действительно есть регионы, у которых очень специфические социокультурные особенности, да и все российские регионы очень разные, насколько в будущей истинной федерации они смогут жить друг с другом вместе?
ИРИНА БУСЫГИНА
Это сложный вопрос, являются ли все регионы такими разнообразными. Во-первых, это разнообразие долгое время уничтожается. Во-вторых, как говорил мой учитель Леонид Викторович Смирнягин, Россия плохо реагирует на пространство. Вертикальные различия между социальными группами гораздо сильнее, чем различия горизонтальные — по территории. Если вы попадаете в свою среду, то не очень важно, играете ли вы джаз в Питере или во Владивостоке. Вы превосходно поймете друг друга. Эту идею очень трудно проверить.
Если мы говорим, что все регионы разные, сразу возникает вопрос: какой у нас референтный пункт, с чем мы сравниваем. Страны масштабов России просто нет. Нет сравнительного аспекта, поэтому у нас нет критерия. Все это часто выражается в разговорах: я считаю так, а ты считаешь так. Мы поболтали и разошлись, недовольные, как правило, друг другом.
Я представляю здесь не только свои взгляды, но и взгляды моего соавтора Михаила Филиппова. Мы сторонники очень непопулярной идеи, за которую нас все время долбят: Россия обречена быть асимметричной федерацией. Симметричную федерацию в России построить невозможно. Литература по этническому федерализму говорит, что федерация, где этнические регионы имеют хотя бы номинально большее количество прав — вот эти республики, у них конституции, а эти — не республики, у них уставы вот эти уставы, — это хрупкая система.
Любая симметрия при прочих равных предпочтительна любой асимметрии, потому что симметрия проще, особенно в социально-политической сфере. Но другого выхода у России нет. Потому что Россия строится на обломках империи, а любая империя полицентрична. И обратите внимание, как дивно наша дискуссия совершила круг. То есть наша бывшая имперскость отразится в будущем дизайне федерации, даже если мы успешно перепрыгнем все плохое, что описал Дмитрий. Мы не сможем преодолеть колоссальные межрегиональные диспропорции. Есть богатые регионы и бедные. Это тоже непреодолимо. У России такое качество территории, что вы там ничего не сделаете: там не с кого налоги собирать. Не разовьете вы там ничего, это просто невозможно.
ДМИТРИЙ ОРЕШКИН
Мне кажется, просто никакой другой федерации и не может быть. То, что регионы очень разные — это общее место. Но у этих регионов еще очень разные амбиции, очень по-разному устроены региональные элиты. Конечно, Путин их сильно подровнял, урезал их права, превратил в декоративную структуру Совет Федерации. Для того чтобы существовала по-настоящему успешная федерация, надо, чтобы как минимум был институт, который представляет интересы регионов. Например, в Германии это Бундесрат — Палата земель, — который мало известен в России. Политический вес у Бундесрата побольше, чем у Бундестага, про который мы все время слышим из-за выборов, скандалов. А в Бундесрате сидят матерые мужики, которые представляют интересы конкретных земель и с которыми центральная власть вынуждена договариваться. У Путина этого нет. У него Совет Федерации стоит на задних лапках и смотрит ему в рот.
Он очень сильно подровнял регионы, но они все равно асимметричны. Вот, Чечня получает — Кадыров объяснил — 300 миллиардов рублей. Он спроста назвал эту цифру, не подумав, потому что на самом деле по официальным каналам он получает меньше. Но все знают, что он еще получает по неофициальным и при этом может не платить за электричество и газ, которые поступают из центральных регионов. В свое время был по этому поводу скандал, когда «Газпром» пытался добиться оплаты газа, который поставляют — империя поставляет — в эту свободолюбивую республику. Конечно, нельзя сравнить по влиятельности, по весу кадыровскую Чечню и,например, Дагестан, хотя в Дагестане жителей больше и проблемы сильнее. По политическому весу, потому что он близок к первому лицу и по ряду других обстоятельств Кадыров, гораздо весомее, может быть, даже Татарстана, несмотря на то, что в Татарстане три миллиона избирателей, а в Чечне — около 800 тысяч. Это неравенство не может не сохраниться. И из этого надо исходить, если мы будем рассуждать о прекрасной федерации будущего.
Совсем унитарной страной Россия тоже не может быть. Здесь надо бы для начала скалькулировать, собрать и переписать, чтó центр контролирует, а где его сфера ответственности кончается. Понятно, что его интересуют рекруты, интересует политическая лояльность, выполнение каких-то государственных функций. Например, если взять нефтегазоносные севера, они могли быть безумно богаты, если бы тратили всю нефть и весь газ, который они там добывают, на себя. Но власть заставляет их делиться со всей страной, потому что, в частности, контролирует трубопроводы и прочее. Из богатых регионов центр ресурсы забирает, бедным — ресурсы раздает. Не всегда по справедливости, а, в частности, по политической целесообразности. Вот ты воду не носил, ты дрова не колол, поэтому тебе столько, а если ты, скажем, как Хакасия, вольнодумствуешь и выбираешь себе неправильного губернатора, то тебе — хрен с маслом.
Что еще? Язык, культура. Специально обученные люди в кремлевской администрации внимательно следят за тем, чтобы не появилось какой-то альтернативной региональной элиты. Ни под видом экологической, ни под видом тем более национальной программы.
И эта телега потихонечку ползет, скрипя, отставая от всего развитого мира, представляя собой военную угрозу для соседей — и не только представляя, но и реализуя военную экспансию. Ожидать, что она вот-вот рухнет, мне кажется, несерьезно. Да, телега скрипит все сильнее, смазки не хватает, но определенное количество лет вся эта система еще должна продержаться. На этом фоне единственное, мне кажется, что мы можем, это просчитать в той или иной степени возможные варианты. Необходимо будет договариваться и искать какой-то новый баланс интересов. Асимметричное политическое пространство будет всегда, или его просто не будет как единого целого. Асимметричное в правовом смысле, то есть у кого больше прав, у кого меньше. В этом смысле не зря у нас пять типов политических субъектностей в составе федерации, начиная с республик и кончая автономной областью.
ИРИНА БУСЫГИНА
Существуют очень большие объективные барьеры для развития множества территорий. Что сделала, например, Канада? Она вообще не делала территории субъектами федерации, это просто территории. А в России постсоветская история пошла таким путем, что все они стали субъектами федерации. Это означает, что когда мы будем прыгунами и перепрыгнем все, что мы хотим перепрыгнуть, нужно будет идти на сложные решения, чтобы сделать ее устойчивой. Россия не может быть устойчивой и вообще никакой при демократии, федерации, при простых решениях.
Во-первых, она будет, скорее всего, асимметричной. И во-вторых, она будет обречена на большое перераспределение через Москву. Это значит, что федерация будет в какой-то степени централизованной, по крайней мере, финансово. Все равно большинство регионов будут реципиентами. Вы не сделаете из них доноров, это невозможно. И говорить этим регионам, что сейчас будет демократия, и вы будете развиваться как безумные, это неправильно. Сначала будет все плохо, чтобы потом стало хорошо, но все равно донором и конкурентным регионом, скорее всего, вы не будете. Так работает система.
Поэтому плюс к тому, что разговор о федерализме должен включать посторонние условия в большей степени, чем сам федерализм, мы должны понимать, что в России может работать только определенная модель федерации. Не такая, какая нам нравится. а такая, которая связана с прошлой имперскостью и с прошлыми решениями. В политологии это называется path dependence. То есть то решение, которое вы можете принимать сейчас, зависит от тех решений, которые вы принимали вчера и позавчера. Вы от них зависите, они ограничивают коридор ваших возможностей. Мы должны это понимать. У нас не будет как с меню в ресторане: хочу вот это, хочу вот это. Это невозможно.
_____________________________________________
«Набросок будущего» – это совместный подкаст проектов «Говорит НеМосква», «Радио Сахаров» и «Страна и мир»
