Время на прочтение: 18 минут(ы)

Автор: Сергей Ташевский

В морозном декабре 1740 года, по давно уже установившемуся «зимнему» пути, в Томск прибыл обоз из нескольких саней и остановился недалеко от въезда в город. Ныне там сплетение жилых улиц и переулков, оживленный городской район, а в те времена стоял лишь Христорождественский девичий монастырь, небольшая и небогатая обитель: ограда, маленький храм, шесть келий и больничка. Все деревянное и ветхое. Это и был «конечный пункт» путешествия в изгнание Екатерины Долгоруковой.

В русской истории есть люди, чья жизнь словно выхвачена из мрака ненадолго ярким светом какого-то «фонаря судьбы», а потом полностью теряется в темноте, растворяется, будто их и не было. И современники забывают о них даже крепче, чем потомки. Так случилось и с Екатериной Долгоруковой, второй невестой Петра II, чья помолвка с императором в 1729 году наделала шуму не только в России, но и во всей Европе. О ней писали в письмах и дневниках английские дипломаты, о ней говорили в Петербурге и в Москве с утра до вечера. А уже спустя год Долгорукова вслед за дочерью Меншикова, первой невестой Петра II, на десятилетие отправилась в ссылку и в забвение. Ее опала стала очередной, уже почти привычной трагедией в цепочке смертей, казней и ссылок, стартовавших в петровскую эпоху. Подробности о них хорошо известны историкам и требуют многих томов для подробного изложения. Но если в самых общих чертах, ситуация, в которой пришлось оказаться Екатерине Долгоруковой, складывалась примерно так…

Как известно, все сыновья Петра I погибли до смерти отца, то есть к моменту кончины прямых наследников у него не осталось. И это при целом сонме жен и любовниц, которых император менял одну на другую, отправлял в заточение, казнил, заспиртовывал головы и так далее… Впрочем, с детьми своими он обращался не более бережно (Алексея, как известно, приговорил к казни, а потом позволил тайком придушить в тюремной камере). Плюс чума и прочие болезни, убивавшие других наследников во младенчестве… Короче, царствовать оказалось некому.

На этот случай, впрочем, предусмотрительный Петр издал соответствующий закон, позволявший императору ультимативно назначать наследника по своей воле. Издал-то он его издал, но пустить в ход не успел, поскольку умер почти скоропостижно и не назвал на смертном одре ничьего имени (только успел накорябать на листе бумаги, как гласит предание, фразу «Отдайте все…» — и испустил дух). Ближайший наследник мужского пола, его внук, Петр Алексеевич, был еще слишком мал, чтобы ему «отдавать все», и потому власть перешла к супруге почившего императора, Екатерине. Та была не прочь эту власть удерживать как можно дольше и даже планировала прямо, без всяких обиняков, передать ее своей дочери, Елизавете Петровне, но уже на второй год царствования первую в истории русскую императрицу настигла погибель. По официальной версии — от абсцесса легкого, хотя злые языки утверждают, что будто бы от пьянства. Впрочем, одно другому никогда не мешало.

Следом за ней на еще теплый от ягодиц деда трон сел-таки Петр II, которому к тому моменту не исполнилось еще и 12 лет. Тем не менее власть ему очень нравилась, потому что не мешала предаваться любимым забавам — охоте и тому же пьянству. В 11 лет? Ну да, няньки еще в младенчестве приучили его к алкоголю, чтобы крепче спал. По крайней мере, так гласит легенда. В любом случае, государственными делами юноша почти не занимался, оставляя заботы своим регентам, среди которых поначалу главным был Меншиков.

Да! Меншиков, ближайший сподвижник и фаворит Петра, великий царедворец, политик, полководец и казнокрад (именно в таком порядке), последние два года фактически управлял страной из-под скипетра Екатерины I. И по воцарении Петра II собирался действовать в том же духе дальше. Но здесь был, как говорится, нюанс.

Меншиков был одним из тех, кто подписал смертный приговор царевичу Алексею, то есть отцу Петра II. И, разумеется, при дворе всем это было известно. Поэтому при возведении юноши на престол Верховным тайным советом (которым тогда фактически руководил Меншиков) с нового императора было взято письменное обещание, что он не будет мстить убийцам отца. Но в России подобные бумаги редко стоят хоть понюшку табака, и потому Меншиков спешил подстраховаться другим способом. Он собирался породниться с новоиспеченным императором, женив его на своей дочери, Марии. И спланировал он это заранее, еще до смерти Екатерины, будто предвидел (а может, и правда предвидел) такой поворот событий.

Это получилось как бы само собой. Юная Мария сперва была «обещана другому» — молодому графу Петру Сапеге, который частенько бывал в гостях у Меншикова. Там, конечно, тоже был политический мотив: отец Сапеги надеялся с помощью России получить польскую корону, а Меншиков рассчитывал на ответную любезность — на герцогство Курляндское, бывшее в вассальной зависимости от Польши. Но юный граф был так хорош собой, что Мария скоро влюбилась в этого Сапегу без всяких политических контекстов. Влюбилась, как могут влюбляться только 16-летние балованные девушки, у которых с детства ни в чем нет недостатка. То есть «мое, мое»! Но вот в чем штука: почти одновременно блистательный граф Сапега «произвел весьма благоприятное впечатление» при дворе. Настолько благоприятное, что сделался фаворитом Екатерины. И мудрый Меншиков сразу понял, что дочери нужно сказать «нет».

Однако он не был бы Меншиковым, если бы не использовал эту ситуацию в свою пользу — и заручился письменным обещанием Екатерины, что та согласна сделать Марию невестой маленького внука Петра. Тому еще и одиннадцати лет не было, но что за забота? Крестьяне в ту эпоху женились и раньше. А от помолвки до свадьбы путь может быть долгий — успеет еще и подрасти… И вообще, эта бумага, полученная Меншиковым от Екатерины в 1727 году, скорее выглядела чем-то вроде «протокола о намерениях». Никто не думал тогда, что юноша вскоре окажется на троне.

Но вот штука: все в тот год происходило как-то слишком быстро. Екатерина занемогла, с каждым днем ей становилось хуже, и Меншиков понял, что помолвку откладывать нельзя. Скорее, скорее! Разумеется, у Марии, окончательно лишившейся надежд воссоединиться когда-нибудь с ее возлюбленным Сапегой, случилась истерика, она две недели пролежала в болезни — то ли настоящей, то ли мнимой. Однако Меншиков был непреклонен. И помолвка 16-летней девушки с 11-летним юнцом состоялась через неделю после смерти Екатерины.

Помолвку ту устроили без особого шума и блеска. Можно сказать, «кулуарно». И сами молодые во многом восприняли ее как фарс. Уже зрелая, «перегоревшая» в первой своей влюбленности Мария смотрела на маленького мальчика свысока, а тот за глаза называл ее «восковой куклой». Куда больше нравилось ему проводить время со своей теткой, веселой 17-летней Елизаветой Петровной, чей характер лучше подходил для общения с детьми и подростками. Она постоянно смеялась, обожала шалости и охотно ездила с мальчиком на охоту. Может, он и правда был в нее влюблен — по крайней мере, противники Меншикова осторожно зондировали почву, выясняя, не захочет ли «Лизабет» сделаться супругой нового императора вместо этой «восковой куколки»? Но Елизавета с хохотом ответила им категорическим отказом. И, как известно, оказалась права — в свое время ей все равно было суждено стать во главе российского государства.

А вот потомкам Меншикова — нет.

На свою беду, спустя несколько недель после помолвки Меншиков тяжело заболел и слег на несколько недель. В его шатком положении это было недопустимо: враги при дворе сразу использовали свой шанс. В первую очередь — князья Долгорукие, тоже из древнего рода, «вполне себе рюриковичи». Они легко настроили Петра II против Меншикова. Да это, в общем, и не сложно было — настроить сына против убийцы своего отца. Так или иначе, осенью, едва встав на ноги, Меншиков попал в опалу. Тайный совет, который он раньше возглавлял, лишил его всех должностей и отправил сперва под домашний арест, а затем в ссылку со всей семьей. О Марии и о помолвке с ней императора приказано было более нигде не упоминать.

Первые полгода опалы Меншиков, его семья и слуги еще провели в его собственном имении под Рязанью, но Долгорукие добились большего влияния при дворе — и его дела пошли хуже. У него отобрали все имущество и отправили вместе с родными в Сибирь, в маленький городок Березов, где у него буквально не было ни кола, ни двора. Отчаянно стараясь выжить, 52-летний опальный царедворец собственными руками (но все-таки с помощью нескольких верных слуг) построил маленькую избушку, где вместе со своими дочерями коротал долгую зиму. Об этом (в общем-то последнем, хотя сам он о том не знал) эпизоде его жизни повествует известная картина Сурикова «Меншиков в Березово». Он там изображен в состоянии угрюмого ожидания. Ожидания перемены участи.

Меншиков был опытным политиком, он знал, что в России все перемены происходят только благодаря чьей-нибудь смерти. Поэтому и на картине Сурикова он похож чем-то на нахохлившегося грифа. Однако судьбе было угодно зло посмеяться над его ожиданиями: перемены действительно пришли, и пришли они для него вместе со смертью. С его собственной смертью.

В 1730 году по России ходила африканская оспа, завезенная кем-то через Европу. Болезнь эта была как лотерея: 90 процентов переживали ее в легкой форме, но каждый десятый почти неизбежно умирал. Семье Меншикова не повезло. Первой от болезни погибла юная Мария. Безутешный отец сам выкопал для нее могилу, а по соседству, говорят, сразу вырыл яму для себя самого. И действительно, спустя неделю его тоже забрала болезнь. Одного из самых богатых и знаменитых петровских придворных похоронили в Березове как простого крестьянина, в холщовой рубахе, без почестей и торжеств. Но оспа не собиралась на этом останавливаться. У нее были большие планы. Она спешила дальше, в Петербург.

А там, в Петербурге, князь Алексей Долгорукий и его сын, Иван Долгорукий, кажется, полностью обрели власть над юным императором и теперь в свою очередь спешили породниться с ним — через младшую сестру Ивана, Екатерину, которую прочили ему в невесты. Уж ее бы точно никто не мог назвать «восковой куклой». Живая, обаятельная, чуть застенчивая, она казалась для многих буквально небесным созданием, способным осчастливить своего избранника. Но только избранник у Екатерины уже имелся. И это был тоже не русский, а итальянец — граф Миллезимо из рода дель Каретто (родственник австрийского посла в России графа Вратислава). Их чувства были взаимными, они уже планировали свадьбу.

«Это — хорошенькая особа восемнадцати лет, обладающая кротостью, сердечной добротой, благоразумием и приветливостью», — писала о Екатерине своей подруге жена британского консула леди Джейн Рондо. «Она сестра фаворита князя Долгорукого. Брат немецкого посланника — предмет её любви. Всё уже улажено. Она, кажется, очень рада быть в замужестве вне своего отечества».

Учитывая все, что творилось тогда при российском дворе, радость Екатерины вполне можно было понять. Увы, вскоре она была омрачена. Против воли отца и любимого брата (с которым они выросли вместе) она пойти не могла. А они тем охотней убеждали ее стать невестой Петра, поскольку ненавидели все «иностранное» и давно жаждали как-нибудь расстроить ее союз с Миллезимо. Екатерина теперь сама должна была отказаться от этого брака. Можно только гадать, чего ей это стоило и сколько бессонных ночей провела она в спорах с братом, который, вероятно, доказывал ей, что от ее согласия зависит не только ее личная судьба, но и судьба (а возможно, и жизнь) всего семейства Долгоруких.

В итоге Екатерина согласилась.

И Петр II, который уже вступил на тот момент в подростковый (по нынешним меркам) возраст, все более проникался ее красотой. Конечно, он не блистал хорошими манерами (воспитанием и обучением наследника никто толком не занимался), но, вероятно, ему хотелось сделать для своей избранницы что-то необыкновенное. Он требовал, чтобы ритуал обручения был оформлен как можно более торжественно.

Возможно, это ему присоветовали и Долгорукие, которым хотелось как-то «отменить» предыдущее обручение императора. Мол, вот это обручение будет «настоящим»!

И торжества были организованы максимально пышно — даже по меркам европейских дворов. Чтобы не портить их красоту, они специально были назначены на холодные месяцы. Почему? Потому что Петербург еще только строился, грязи в нем было по щиколотку, а кое-где и по колено, и только мороз и снег могли обеспечить сносное благообразие торжеств. Тем более в зимнем сумраке, когда «иллюминация внутри и вне дворца, состоящая во многих тысячах фонарей различных цветов, была зело изрядно устроена и предивный вид казала».

19 ноября 1729 года Екатерина была объявлена невестой императора, а 30 ноября состоялось её торжественное обручение, причём ей был дан титул «Её Высочества государыни-невесты» и пожалован орден Святой Екатерины I степени.

Одно только перечисление императорских карет, из которых состоял «обручальный поезд», занимает несколько страниц. На церемонии присутствовали представители всех дворянских родов, государственные сановники и иностранные послы, одним словом — все высшее общество Петербурга. Репортажи о ней, как о главном мировом событии, появились в европейских газетах (и, конечно, в «Санкт-Петербургских ведомостях», выходивших тогда в 700 экземплярах). Короче говоря, это был момент высшего взлета судьбы Екатерины Долгорукой.

Сама она, одетая в вышитое золотом белое платье, с вплетенными в волосы камнями и в маленькой изящной диадеме, казалась красавицей из сказок или легенд. Приветливой улыбкой встречала она всех, подходивших к ней с поздравлениями. Лишь один раз Екатерина явно растерялась — когда к ней подошел прежний возлюбленный, граф Миллезимо. Вероятно, ему не удалось справиться со своим итальянским темпераментом. Та же (неутомимая в своих письмах к подруге) леди Джейн Рондо рассказывает об этом так: «…все собрание тронуто было, когда подошел к царской невесте несчастный, оставленный ею друг; до сих пор глаза обрученной устремлены были в землю, теперь она подняла их вверх, вырвала руку у императора и дозволила своему любимцу осыпать ее поцелуями; в эту минуту тысячи различных страстей волновали ее сердце и изменяли лицо; юный монарх, заметив это, покраснел; но когда новая толпа приближалась с поздравлением, друзья молодого человека вывели его, посадили в сани и увезли за город как можно поспешнее».

И правильно сделали — Иван Долгоруков уже озирался, собираясь призвать охрану и палача. Так что граф Миллезимо, вероятно, принял на следующий день мудрое решение, когда собрал свои вещи, взял карету и стремительно покинул Россию навсегда.

А Екатерина осталась в Петербурге. Но тоже, как оказалось, ненадолго. Ее свадьба была назначена на конец января 1730 года и обещала стать самым ярким и эффектным событием за всю историю Петербурга, однако судьба распорядилась иначе.

Вероятно, Петр Алексеевич все более в нее влюблялся и совершал порой ребячливые (что в 14 лет абсолютно естественно) поступки. 6 января 1730 года, в очень сильный мороз, он вместе с фельдмаршалом Минихом и вице-канцлером Остерманом принимал парад, а Екатерина, как монаршая невеста, составляла ему компанию. Когда пришла пора возвращаться с парада домой, Петр, дурачась, вскочил на запятки саней невесты, да так и проехал весь путь до дворца — без шапки и в легкой шинели. Вскоре по возвращении у него сделался сильный жар, через несколько дней врачи сообщили, что он, вероятно, болен оспой — и спустя еще неделю он неожиданно скончался, не дожив до собственной свадьбы всего два дня.

Бывает в России время от времени такое — «пятилетка пышных похорон». За какие-то пять лет подданным удалось уложить в холодные гробы двух императоров и одну императрицу. Результат, конечно, неплохой, но исторических реалий в тот раз почти не изменивший. На царствие взошла Анна Иоанновна, одной рукой продолжавшая (на свой, разумеется, вкус) петровские начинания, а другой — всячески способствовавшая придворным увеселениям и зрелищам. Кстати, одно из этих увеселений оказалось почти пророческим: во время какого-то бала на входе во дворец были поставлены статуи слонов, из хоботов которых фонтаном струилась горящая нефть; на том до сих пор и стоит Россия. Однако Долгоруким насладиться этим зрелищем уже не пришлось, потому что все они вслед за Меншиковым попали в опалу. И, собственно, по своей вине.

Едва узнав о смертельной болезни императора, князь Долгорукий решил любой ценой «зацепиться» за власть — и составил поддельное завещание, в котором Петр Алексеевич будто бы передает бразды правления Россией своей невесте. Бред, конечно, — даже по меркам той эпохи никто в подобное завещание не поверил бы. Но Долгорукий попытался все-таки эту бумагу подсунуть умирающему Петру, чтобы тот не глядя подписал. Однако было уже поздно: император к тому моменту не то что писать, говорить не мог, а несколько дней спустя умер, не приходя в сознание.

Этого несостоявшегося подлога, впрочем, никто тогда не заметил, но то, что Долгорукие на государственном совете едва ли не единственные выступали против избрания Анны Иоанновны в императрицы, видели все. Поэтому очень скоро после ее воцарения семья оказалась в ссылке — и как раз в Березове, где всего за год до того томился и умер Меншиков. Отправилась туда и Екатерина. Согласно легенде, в дороге она родила мертвого ребенка — последнее, что ей досталось от императорской милости.

«Как это драматично! Две женщины, две невесты, соперничавшие за сердце императора, возможно, встретятся теперь в изгнании, в Березове!» — с восторгом писала своей подруге в Лондон леди Рондо зимой 1732 года. Она ведь не знала, что Мария Меншикова уже два года лежит в могиле.

А в 1734 году из этого мира ушел и отец Екатерины, Алексей Долгорукий. Его похоронили в простой рубахе, как и Меншикова. И его могила оказалась далеко от столиц, в сибирском Березове, рядом с могилой его заклятого врага. Тем не менее семью не оставляли в покое. Вскоре по доносу (говорят, какой-то тобольский подьячий обиделся на отвергшую его ухаживания Екатерину и, обвинив всю семью в заговоре против Анны Иоанновны) Долгорукие снова оказались под следствием, которым руководил сам Бирон, новый фаворит императрицы.

Дознаватели не брезговали ничем, в том числе и пытками. При каком-то из допросов Иван «впал в беспамятство» — и рассказал о несостоявшейся подделке завещания Петра II. Это очень помогло следствию. В результате самого Ивана предали новому суду и колесовали под Новгородом, братьев его после урезания языков и сечения кнутом сослали: двоих в Камчатку, одного — в Охотск, а трех сестер разослали по девичьим монастырям — Елену в Тюмень, Анну в Верхотурье, а Екатерину, «государыню-невесту», — в Томск.

Самое удивительное, что она выжила, хотя даже после избушек в Березове монастырь казался настоящей тюрьмой. И правда, жить ей приходилось под постоянным надзором, в тесной, грязной, темной и плохо протопленной келье, где рядом с ней помещалась старуха-надзирательница, а нередко и караульный солдат. Содержание было скудное, оно состояло из подаяний, собираемых ходившими по домам старухами-монахинями или приносимых сострадательными жителями Томска. Практически с ней обходились как с животным.

Но в России часто что-то меняется вместе со смертью монарха. На сей раз «вестником перемен» стала Анна Иоанновна, благополучно преставившаяся осенью 1740 года. На трон взошла «веселая Елизавета», прекрасно знавшая и помнившая Екатерину. Она немедленно распорядилась вернуть ее из ссылки — и назначила своей придворной фрейлиной. В монастырь, где она прожила всего год, за ней даже прислали шикарную карету с пажами и прислугой, как в сказке о Золушке. И она не только благополучно зажила в Петербурге, но даже вышла замуж в 1744 году. Казалось бы, счастливый конец? Возможно. Если не считать того, что Екатерина к своим 32 годам потеряла большую часть семьи — мать, отца, братьев, одну из сестер. Десять с лишним лет оказались как бы «вычеркнутыми» из ее короткой жизни. Короткой — потому что, вероятно, в своих скитаниях она потеряла и здоровье. Смерть настигла ее… Но тут мы почти ничего точно не знаем. То ли в 1745, то ли в 1747. То ли в Петербурге, то ли где-то под Новгородом. Она исчезла из памяти современников, как исчезали и исчезают тысячи и миллионы несправедливо униженных женщин, от которых требуют жертв ради братьев, отцов и мужей. Помнят лишь тех, кто добрался до высот власти. А все, что ниже трона, теряется во мраке забвения.

«По некоторым сведениям», похоронена Екатерина Долгорукова в ограде Андреевского собора на Васильевском острове. Но собор этот с тех пор трижды перестраивался и за могилы свои, как и вся остальная Россия, ответственности не несет.