Первый и последний съезд буддистов СССР
Автор: Андрей Филимонов
С 20 по 27 января 1927 года в Москве проходил Первый съезд буддистов СССР. Забегая вперёд, надо сказать, что он оказался последним. В работе съезда участвовали ламы из Бурятии и Калмыкии, а также представители Наркомата иностранных дел и ОГПУ. Это было удивительное время — двадцатые годы, НЭП — безбожная власть не только терпела религию, но и вступала с различными конфессиями в союзы для достижения своих политических целей. В буддизме, так же как и в православии, появилось движение обновленчества, которое старалось подстроиться под советскую идеологию, заявляя, что проповедь Будды — это не религия, а скорее наука. Что же касается учения о пустоте, то его можно понимать в духе современной физики, расщепляющей атом до полного исчезновения материи.
Чего только не скажешь, чтобы выжить.
Чекисты и буддисты выстраивали диалог, поскольку у обеих сторон имелся свой интерес. Буддийская сангха надеялась ценой компромисса сохранить храмы и другие культовые места от разрушения и конфискации. А спецслужбы рассчитывали использовать буддизм для прикрытия агентурной деятельности в Тибете, Китае, Корее и других дальневосточных государствах, где Коминтерн планировал в скором времени установить советскую власть. С точки зрения ОГПУ и Коминтерна, дела на дальневосточном направлении шли неплохо: в Китае разгоралась Гражданская война, товарищ Мао Цзэдун и его соратники-коммунисты уже контролировали несколько районов страны.
Параллельно налаживались контакты Совнаркома с правительством Тибета. Летом 1926 года оттуда приехал Николай Рерих. В Москве его принял лично Нарком иностранных дел Чичерин, которому художник вручил шкатулку «священной гималайской земли» для мавзолея Ленина и послание «махатм» — тайных «правителей мира» из Шамбалы, расположенной где-то в Гималаях. Послание высокопарно славило Октябрьскую революцию и обещало большевикам «космическую поддержку» во имя «единства Азии». Интересно, что сам Рерих впервые услышал о Шамбале от знаменитого хамбо-ламы Агвана Доржиева, который с 1901 года был представителем Тибета в Российской империи, а после прихода к власти большевиков возглавил обновленческое движение в российском буддизме.
Будучи одним из учителей Далай-ламы XIII, он давно участвовал в большой политической игре. Ещё в 1904 году, когда британские войска вошли в Тибет и Далай-лама бежал из Лхасы в Монголию, Доржиев вёл переговоры о возможном переезде Его Святейшества на жительство в Россию.
При царском дворе тогда имела большое влияние партия «Желтороссии» — сторонников создания российских марионеточных государств от Тибета до Кореи. Присутствие Далай-ламы в Петербурге (или в Бурятии) могло быть сильным козырем в этой игре. Но у Российской империи уже не хватало ресурсов, она терпела поражение от Японии и не хотела ссориться ни с англичанами, ни с китайским правительством. Переговоры закончились ничем.
Впрочем, это только один эпизод из необыкновенной биографии Агвана Доржиева. Рождённый в незнатной бурятской семье, он водил знакомства с правителями Азии и Европы, построил буддийский храм в Петербурге и провёл в Париже «буддийскую мессу».
Буддийская месса в Париже
27 июня 1898 года в парижском музее Азиатских искусств происходило действие, на которое хотели попасть многие, но допущены были только избранные. К полудню музейную библиотеку заполнило около 200 человек, среди которых были учёные, журналисты, политики, светские дамы. Пришёл Жорж Клемансо, депутат парламента и будущий премьер-министр Франции. Парижанам предстояло увидеть «буддийскую мессу», как называли это событие в газетах. Поэт Иннокентий Анненский оказался среди счастливчиков, попавших на третье в европейской истории буддийское «богослужение» (ещё одно некорректное название церемонии, которую проводил Доржиев).
Священнодействовал базальтовый монгол,
И таял медленно таинственный глагол
В капризно созданном среди музея храме…
Писал Анненский в стихотворении «Буддийская месса в Париже».
Во время церемонии лама использовал ритуальные музыкальные инструменты — колокольчик и дамару (молитвенный барабанчик), которые в сочетании с низким горловым исполнением мантр на тибетском языке производили гипнотический эффект. Даже светские дамы перестали шептаться, когда монах воссел на трон с отрешённым выражением лица. В зале воцарилась полная тишина…
Четверть века спустя «базальтовый монгол» сам вспомнит об этом событии, когда по просьбе востоковеда Фёдора Щербатского опишет свою жизнь в стихах на старомонгольском языке:
Ко мне обратились с просьбой сотворить молитву обладающий совершенной мудростью Клемансо и многие другие. Они желали Высшему спасителю поднести святые жертвоприношения, испросить милость, защиту и покровительство для их живых душ. Агван Доржиев. Занимательные заметки
Он был одним из самых необычных дипломатов рубежа XIX–XX веков. Доржиев начинал как ученик забайкальского дацана и рано принял буддийские обеты (в своей автобиографической поэме Доржиев подчёркивает, что в 14 лет «навсегда отказался от водки и табака»). Затем он ушёл «в большую учёбу» в Центральную Азию: через Монголию и Гималаи добрался до Тибета, много лет учился в крупнейших монастырских университетах и вошёл в ближний круг XIII Далай-ламы.
Когда упование живых, Далай-лама-гэгэн, встретил своё тринадцатилетие, я вошёл в число тех, кто обучал его полному учению цаннида, и десять лет без перерыва сопровождал его. Агван Доржиев. Занимательные заметки
В Лхасе Доржиев пришёлся ко двору не только как учёный-богослов, но и как человек «извне» тибетского мира: подданный Российской империи, говорящий на нескольких языках и понимающий европейскую политику. В эпоху «Большой игры» между Британией и Россией он фактически стал посредником Тибета — ездил с миссиями, выстраивал контакты в Петербурге, отстаивал идею покровительства России буддийскому Тибету и одновременно работал на «буддийскую инфраструктуру» в самой империи, в том числе преодолевая сопротивление РПЦ, недовольной строительством петербургского дацана:
…когда вскоре (1909) началась его постройка, все эти длинноволосые чудаки стали раз за разом взывать к царю: «Если на нашей земле будет построен этот поганый храм, наша вера придёт в упадок. Необходимо поэтому издать строжайший указ о запрещении и уничтожении его». Царь ответил, что он уже разрешил его строительство. Тогда злонамеренные длинноволосые попы стали собираться в Казани, Иркутске и Киеве и искать способы, как бы немедленно выдворить и услать подальше из России зловредного буддийского безумца Доржиева... Агван Доржиев. Занимательные заметки
Отказ от перерождения
В европейской прессе его нередко называли «послом Тибета», хотя по статусу он был скорее доверенным лицом и переговорщиком Далай-ламы, соединявшим религиозный авторитет с политической прагматикой. На Востоке его ценили за то, что он знал, как говорить с европейцами, которые для тибетцев все были «на одно лицо». В своих воспоминаниях Доржиев пишет, что ему стоило больших трудов объяснить чиновникам Далай-ламы, что Россия и Англия — это разные страны. На Западе он воспринимался как полномочный эмиссар, чуть ли не наместник Будды на земле. Поэтому неудивительно, что просвещённые большевики, вроде Чичерина и Луначарского, прислушивались к мнению Доржиева и считали его авторитетным экспертом по вопросам восточной политики.
Со своей стороны хамбо-лама подыгрывал просвещённым большевикам. В начале 1920-х годов Доржиев вместе с другими буддийскими лидерами Бурятии предпринял попытку доказать фундаментальное сходство между догматами буддизма и коммунизма. Его сторонники называли себя модернизаторами (обновленцами) и интерпретировали буддизм как атеистическую доктрину.
Первый съезд советских буддистов в январе 1927 года закрепил победу обновленчества и его реформ над консерваторами. Обновленцы согласились на неприемлемый для консерваторов запрет отдавать в монастыри детей. Традиционно дети из буддийских семей уходили в монастырь как в школу-интернат — с 7 лет и проводили там 10—12 лет, получая образование и профессию, но не обязательно становясь монахами. Теперь, по соглашению с советской властью, в буддийский монастырь на территории СССР можно было поступить лишь с 18 лет.
Также съезд объявил, что высшие ламы Бурятии и Калмыкии больше не будут перерождаться после смерти. Таким образом ОГПУ удалось взять под контроль даже переселение душ.
В своих усилиях по защите буддийского учения на фоне государственной антирелигиозной политики Доржиев использовал самые неожиданные методы, утверждая, что Ленин, Зиновьев и другие большевики являются «стихийными буддистами», и что буддийская вера в своё время будет принята по всему Советскому Союзу наравне с учением Маркса — Энгельса.
Опытный дипломат более чем с тридцатилетним стажем, Доржиев знал, что в политике нет никаких «объективных истин» — есть только конвенции, продиктованные выгодой. И если он сумеет убедить Сталина и Троцкого в выгодности союза большевиков и буддистов, то советские дети будут учить в школе мантру «учение Будды всесильно, потому что — верно».
Тем более что в игре с советской властью у Доржиева были очевидные успехи. Ленинградский дацан становится отдельной сценой этого политического спектакля. В июне 1926 года Доржиев добивается того, что храмовый комплекс и пристройки объявлены общим достоянием «Тибета и Монголии», а монгольская сторона берёт на себя содержание и ремонт зданий. Назначение комплекса формулируют как культурное — укреплять связи буддийского Востока и СССР. Таким образом дацан пытаются «переформатировать», придав ему относительно безопасный статус «культурного центра» и научной площадки. При этом представителям власти на территорию входа нет по крайней мере без приглашения или санкции «с самого верха». Храмовый комплекс так же, как и посольства, имеет особое экстерриториальное положение.
Для развития достигнутых успехов Доржиев задумывает проведение в СССР «первой международной буддийской выставки». Он пишет речь, которую собирается произнести на открытии. Риторика рассчитана на марксистский слух: Будда, утверждает Доржиев, учил отсутствию Бога-творца и вместо этого предлагал идею бесконечной цепи причин и следствий. Это значит, что мир бесконечен во времени и пространстве и никогда не был сотворён; ничто не возникает из ничего, существующее не исчезает бесследно, всё пребывает в постоянном изменении.
Доржиев подчёркивает: в Европе о подобных вещах стало возможно говорить лишь после развития точных наук и победы над «религиозным мракобесием». Поэтому буддизм нужно воспринимать как «передовое учение» — почти науку, и уж никак не «отсталое суеверие».
На этом фоне январский московский буддийский съезд 1927 года выглядит как очень серьёзная попытка оформить компромисс с властью. Делегатов воодушевляет создание при Академии наук Института буддийской культуры под руководством Ф. И. Щербатского; съезд телеграфирует академикам благодарность и надежду на «правильное понимание» буддизма в стране.
«Враг хитрит»
Однако довольно быстро стало ясно, что это был последний год несбыточных надежд. Буддийская выставка осталась проектом. А ситуация в целом резко изменилась после того, как Троцкий попытался свергнуть Сталина в ноябре 1927-го. Но Сталин выстоял, и Троцкий поехал в ссылку, для начала — в Алма-Ату. До встречи с ледорубом ему оставалось ещё 13 лет.
Отныне с двоевластием в Политбюро было покончено. Убрав со сцены главного соперника, запугав Бухарина и других оппозиционеров, Сталин решил единолично править тарантасом русской истории.
Оказалось, что идея компромисса с церковью принадлежала побеждённой стороне (вероятно, Бухарину). Для победителя всё это было слишком тонко и ни к чему.
Сталин высмеял «абсурдную теорию тождественности коммунистической и буддийской доктрины». После чего партийная пресса яростно набросилась на «обновленцев». В том числе на Доржиева и его единомышленников.
Газета «Бурят-Монгольская правда» весной 1929 года опубликовала заметку «Враг хитрит — надо его разоблачить перед массами»:
«Ярким примером приспособления к современности может служить отождествление учения Маркса — Ленина с учениями Будды и христианства. Враги напрягают все силы и средства для того, чтобы доказать, что Будда и Христос были самыми заядлыми коммунистами, ортодоксальными марксистами и основоположниками коллективизации сельского хозяйства и т. д.»
75-летний Доржиев в это время находится в Берлине, наблюдая за отливкой большой бронзовой статуи Будды для главного алтаря Ленинградского дацана. Он согласился принять участие в «диспуте» между верующими и безбожниками, который организовал в Верхнеудинске (ныне — Улан-Удэ) местный партийный комитет. Учёный-эрудит, знаток буддийского канона, дипломат, полиглот, владеющий полудюжиной языков, возвращается в Бурятию, чтобы выслушать хамские выпады от безграмотных комсомольцев, называвших лам «развратными попами» и «врагами социализма» — самые мягкие эпитеты. Ничего общего с диспутом эта публичная травля не имела.
Лама Доржиев понимает, что время дипломатии очевидно прошло, и в условиях сталинской коллективизации обновленчество утратило всякий смысл. Исчезает сама возможность переговоров с властью, которая требует теперь не покорности на словах, а полной ликвидации всяких автономий, включая независимые монастыри и любые формы немарксистского образования.
С 1930 года в Бурятии и Калмыкии официально отменяют Саган Сар — новый год по лунному календарю, а заодно и все религиозные праздники. Чтобы Доржиев не мог «раскачивать лодку», используя свой авторитет, его «приглашают» в Москву и вежливо «объясняют», что он «превышает дипломатические полномочия» представителя Монголии и Тибета, будто бы «возбуждая население Бурятии против советского государства». После этого ему «предлагают» закрепить постоянное место жительства в Ленинграде, фактически ограничив его возможность перемещения по стране.
Власти Бурятии тем временем берут «коммунистическое обязательство» — закрывать по 20 дацанов каждый год.
Поначалу этот могучий антирелигиозный почин срывается. Говорят, что буддисты стали активно вступать в «союзы безбожников» и саботировать их деятельность. Но даже такая хитрая игра не может продолжаться долго.
После убийства Кирова в декабре 1934 года начинается настоящий террор. Остаются в прошлом «вегетарианские двушечки». Летят доносы как на буддистов, так и на востоковедов — НКВД готовит большое дело «японских шпионов».
Бурят и калмыков, недовольных разгромами монастырей, запугивают тем, что «кто будет выступать» — поедет в ссылку вслед за раскулаченными. После чего представители власти собирают подписи трудящихся, требующих закрыть «рассадники религиозного дурмана».
Побочным эффектом этой политики становится рост смертности, поскольку в той же Бурятии трудящимся практически негде лечиться, кроме как у лам-докторов. Но это не особенно беспокоит власти. В случае чего всегда можно завести очередное «дело о вредительстве».
Многие дацаны не просто закрывают — их сносят вместе с библиотеками и реликвиями. И делает это зачастую не «приезжая команда», а местная молодёжь, для которой разрушение становится развлечением.
Письма от востоковедов из Академии наук в защиту «музейной ценности» буддийских книг, статуй и ритуальной утвари вызывают откровенное раздражение партийного начальства: мол, вы сначала попросите сохранить дацан как музей, а потом захотите сохранить лам. «Музейный» аргумент больше не работает. НКВД «сохранит» лам в лагерях — тех, кого не расстреляют по квоте «японских шпионов».
Уход в нирвану от советской власти
Когда исчезает надежда, люди хватаются за соломинку. Тем более что Сталин не только прокачивает репрессивный аппарат, но и дурачит всех новой Конституцией СССР, принятой в декабре 1936 года.
Из текста «основного закона» исчезает норма о дискриминации духовенства в отношении избирательных прав. Это вызывает воодушевление среди священнослужителей — так, в Гусиноозёрском дацане ламы «подпольно» обсуждают Конституцию.
Перепись населения, проведённая в начале 1937 года, показала высокий процент верующих в стране. В народе говорят, что цель переписи — «сбор сведений о верующих», и надеялись, что «если в результате переписи их окажется много», то власти позволят вновь открыть церкви.
Далеко в Кремле Сталин смеётся над этой наивной логикой. Он объявил 1937-й первым годом «безбожной пятилетки», к концу которой в стране не должно остаться ни одного действующего храма и ни одного «служителя культа» на свободе.
Понимая, куда идёт дело, и признавая своё бессилие, Доржиев в конце 1936 года пишет завещание в форме письма своему внучатому племяннику Сандже Дылыкову, на тот момент аспиранту Института востоковедения. Старый дипломат передаёт молодому учёному свой статус «представителя Тибета в СССР» и тем спасает Дылыкова от ареста.
В НКВД уже запланирован разгром ленинградского дацана. На экстерриториальность «представительства Монголии и Тибета» чекисты давно наплевали: три года назад они уже проводили здесь аресты. Но теперь речь идёт о полной ликвидации.
В августе 1937-го «воронки» приезжают к дому рядом с дацаном, где живут оставшиеся на свободе ламы. Обитателей «ламского общежития» на Стародеревенской улице (ныне Приморский проспект) рассаживают по чёрным машинам.
Это была первая волна. Оставшихся 12 сотрудников «монгольско-тибетской миссии» взяли в сентябре. Расстреляли почти всех, кроме одной женщины, осуждённой на 10 лет лагерей.
Всё время, пока в Ленинграде шли аресты, Доржиев проживал в своём доме в пригородном посёлке Ольгино вместе с прислуживавшим ему ламой из Забайкалья. Больше у него не осталось никого — ни близких людей (кроме Дылыкова, который ничем не мог помочь), ни возможных заступников. Просвещённые большевики сошли с политической сцены в небытие. Профессор Ольденбург, в 1918 году вызволивший ламу Доржиева из застенков ЧК, скончался несколько лет назад. Лама чувствовал, что ему тоже пора уходить из сансары.
Последней точкой в его жизни стал Ацагатский аршан в Бурятии, где Доржиев имел свою «резиденцию» — скромный деревянный дом, где он и был арестован 13 ноября 1937 года. Хамбо-ламе предъявили стандартный набор пунктов 58-й статьи: «измена», «вооружённое восстание», «террористические акты», «организация контрреволюционных преступлений». Единственный допрос состоялся 26 ноября. Всю эту ритуальную ахинею следователь Николаев зачитал престарелому Доржиеву, который якобы тут же признал себя одним из лидеров «панмонгольской повстанческой террористической организации» и утверждает, что ненавидел советскую власть за закрытие монастырей и «нападение на религию». Затем протокол допроса обрывается отметкой «по болезни», сделанной другими чернилами.
Спустя два месяца Агван Доржиев умирает в тюремной больнице «от остановки сердца» — диагноз, на который при Сталине тюремные врачи не скупились. Ходили слухи, что ламу могли тихо убить в больнице. Но многие в Бурятии не поверили ни в насильственную, ни в естественную смерть хамбо-ламы. И до сих пор считается, что он не умер, а «ушёл в Нирвану» от советской власти.
Каковы бы ни были подлинные обстоятельства его смерти, Доржиев прожил 84 года — ровно столько же, сколько великий учитель Будда. На интернет-форуме бурятского народа обсуждается вопрос о поиске следующего перерождения Агвана Доржиева.
«Однажды я присутствовал при разговоре функционеров фонда его имени о том, что его (Доржиева) воплощение необходимо найти. Инициатива была принята с юмором, как мне показалось. Хубилганы в Бурятии вроде бы есть, хотя БТСР (Буддийская традиционная сангха России) не одобряет этого», — пишет участник форума.
Видимо, решения январского съезда 1927 года, отменившего традицию хубилганов-перерожденцев, всё ещё актуальны для российского буддизма.
