Последний портрет адмирала Макарова
Война глазами художника, флотоводца и сборщиков металлолома
Автор: Сергей Ташевский
Адмирал Степан Осипович Макаров — человек легендарный, почти символ всего лучшего, что было в русском военном флоте. Изобретатель, ученый, храбрый флотоводец. И, несомненно, патриот России, отдавший жизнь за царя и отечество. Именно он придумал разделять корабли на отсеки для непотопляемости и создал «пластырь» для заделки пробоин, который всегда можно держать наготове (и этот пластырь спас тысячи жизней). Именно Макаров — автор первой успешной торпедной атаки в мировой истории (1878 год, Русско-турецкая война, русские моряки потопили английскими торпедами канонерскую лодку). Он придумал и особые бронебойные снаряды с насадками, так называемые «колпачки Макарова», для борьбы с крейсерами (правда, до японской войны их никто не производил, а иначе бы, говорят, в Цусимском сражении все сложилось бы иначе). Он и один из инициаторов использования ледоколов для освоения Северного морского пути, разработчик проекта ледокола «Ермак», который опять же построили англичане (и первый его капитан в экспедиции к Земле Франца-Иосифа). И прочая, прочая, прочая… В принципе, почти все, что известно про Макарова, — это его открытия, изобретения, достижения и победы. Поэтому все его биографии похожи одна на другую, как растиражированные во многих списках жития святых. Разнятся они лишь тем, на каких замечательных качествах адмирала сделан акцент: на храбрости, на изобретательности, на трудолюбии, самоотверженности, смекалке, верности моральным принципам… И да, все это так. Но есть одна проблема: живого человека сквозь эти панегирики не видно. Как было сказано в Военной энциклопедии Сытина, после гибели Макарова на рейде Порт-Артура «…от адмирала осталось одно пальто».
Не находится сколько-нибудь вразумительных воспоминаний о нем, дневников, свидетельств современников. Впрочем, это неудивительно: современники обычно обитали на суше, а Макаров большую часть сознательной жизни провел в море, переходя с корабля на корабль. Он даже влюбился и сделал предложение своей будущей супруге, не сходя с капитанского мостика. И могилой для него тоже стали океанские волны. Остались лишь редкие письма и факты биографии, которые все-таки намекают, что адмирал Степан Макаров был человеком сложным, как говорится, «душой мятущейся». Особенно в последние недели своей жизни.
«Тут идет жестокая война, очень опасная для Родины, хотя и за пределами ее границ, — пишет он в письме сыну из Порт-Артура зимой 1904 года. — Русский флот, ты знаешь, творил и не такие чудеса, но я чувствую, о чем ты пока никому не скажешь, что нам, и мне в том числе, словно бы мешает — не адмирал Того, нет, а как бы сбоку подталкивают, как бы подкрадываются сзади. Кто? Не знаю! Душа моя в смятенье, чего я никогда не испытывал. Начинаю уже что-то улавливать, но смутно пока. Вот Верещагин Василий Васильевич что-то пытается объяснить, но сбивчиво, как все художники и поэты… Вот такое у меня настроение, сынок. Но знаешь об этом пока ты один. Молчи, как положено мужчине, но запомни…».
О чем он хотел сказать? Что имел в виду? Надвигающуюся первую русскую революцию, которая уже буквально была на пороге? Но какое уж тут «не знаю», о том давно писали газеты. Или — ощущение «предательства», которое возникло в российском обществе после окончания Японской войны? Но до Цусимы и Мукденского сражения еще больше года, и планы на военную кампанию самые оптимистичные. Даже художник Верещагин, его старый приятель, с которым они живут в Порт-Артуре по соседству и вместе выходят в море (тот самый Верещагин, прославившийся «Апофеозом войны» и другими скандально-антивоенными картинами), пишет Николаю II: «Позвольте верноподданному вашему известить вас, что в армии вашей, сытой, довольной, веселой и с нетерпением ждущей случая схватиться с врагом, так оскорбившим вас и Россию, есть серьезная боязнь, как бы вы не смиловались над ним и не заключили мира, не наказавши его полностью. Только этого и боятся». Так что, верно, речь о чем-то другом, что и сам Верещагин «объясняет сбивчиво».
Возможно, о смене эпох — и о том, что воевать за интересы государства становится все меньше охотников. Они больше не понимают, не ценят войну. Такие вещи людьми его поколения ощущаются как предчувствие, как отверженность и одиночество. Хотя порой кажется, что просто знакомые, близкие и дальние люди уходят в мещанство, в частную жизнь. Что может быть хуже и ничтожней? Ведь на дворе война, государственное дело, вопрос величия страны — а тут… Он пишет жене, едва сдерживая раздражение. И не из-за денег. Из-за ее непонимания исторического момента, из-за необходимости объясняться с ней на мещанском языке:
«Я телеграфировал о выдаче тебе 5400 руб. Получив столько денег, ты прежде всего захочешь подновить туалеты, и таким образом деньги эти быстро исчезнут… Очень прошу тебя быть благоразумной, у нас уже было много примеров, что мы сидели без денег… Теперь неприлично тебе и Дине наряжаться в большие шляпы. Вы гораздо более выиграете, если будете держать себя скромнее».
Здесь, в Порт-Артура, решается судьба России. А они там, в Петербурге, думают о моде и хотят от него только денег. И им, в сущности, наплевать на эту войну.
Уходит настроение XIX столетия (да и всех предыдущих эпох), когда военная доблесть была безусловной ценностью. Отчасти это, наверное, чувствует и Верещагин, для которого война стала и проклятьем, и наркотиком, вдохновляющим творчество. Поэтому спустя несколько недель после объявления войны с Японией он уже здесь, в Порт-Артуре (который японцы того и гляди возьмут в блокаду или захватят внезапно с моря). Поэтому и погибнет вместе с Макаровым на броненосце «Петропавловск» через несколько дней.
Но да, наступает другая эпоха. «Галантные войны» остались в прошлом. Теперь — пулеметы, тяжелая артиллерия, окопы, грязь и кровь. Все меньше людей считает это доблестью. Война превращается в бойню. Макаров и сам о чем-то в этом роде не раз писал, отправляя в Морское ведомство возражения против строительства огромных броненосцев: мол, эти исполинские «консервные банки» от одной мины могут пойти на дно, унеся с собой не только миллионы рублей, потраченных на их строительство, но и тысячи человеческих жизней…
Как в воду глядел (хотя здесь это горькая метафора). Броненосный крейсер «Петропавловск», на котором они с Верещагиным выйдут в море 31 марта, наткнется на японскую якорную мину прямо на рейде Порт-Артура, в двух километрах от порта. Можно сказать, на глазах у всего города. И — мгновенно, менее чем за две минуты, уйдет под воду, унося с собой в морскую могилу почти 600 человек. В том числе художника, адмирала и весь его штаб…
Но пока Макаров продолжает письмо сыну, как бы стараясь переспорить (может, даже перекричать) в самом себе это ощущение:
«…Иной болван и трус может заявиться домой чуть ли не в слезах и супруге своей с порога: «Вот на войну посылают вроде. Стоит ли?» Что скажет тут любящая мать, жена, сестра? «Ни за что погибнешь. Ты у нас один. Отклонись уж как-нибудь». По-женски понятно, что с них взять. Но настоящий мужчина должен явиться домой бодрым и сказать: «Ну, дорогая, собирай меня в дорогу. Тут на границе веселое дело предстоит». Она поплачет, соберет тебя и успокоится, положившись на волю Божью. Обнимаю тебя, сынок. Учись старательно. Помогай маме и сестре. Бога бойтесь, царю служите».
Каково это читать сейчас, когда очередное «веселое дело на границе» идет четвертый год? Тоже война «очень опасная для Родины, хотя и за пределами ее границ». Впрочем, и в начале XX века для многих, например для Льва Толстого, с войной все понятно: «Опять война. Опять никому не нужные, ничем не вызванные страдания, опять ложь, опять всеобщее одурение, озверение людей».
А ведь, боже мой, сколько всего мирного еще можно и нужно бы сделать! И Северный морской путь, и «нижние» течения в Босфоре, которые Макаров открыл, но не успел толком изучить, и гидрологические исследования в Лаперузовом проливе…
Но нет. С первых дней войны Макаров чувствует себя «крайним». Он ведь знал, что Порт-Артур не готов к обороне. Писал докладные записки, требовал принять меры… В ответ — равнодушное молчание. Мол, войны не будет. Не решатся японцы напасть на Россию. «Меня пошлют туда, когда дела наши станут совсем плохи», — горько говорит Макаров знакомому. И действительно, сразу после нападения на Порт-Артур его назначают туда. Командующим Тихоокеанской эскадрой.
И вот теперь, в конце марта 1904 года, он готовится выйти в море. В погоню за японскими крейсерами. Сидит в кают-компании, изучает карту. Напротив — Верещагин, рисующий его портрет. И, как в дурной перспективе, «наблюдатель за наблюдателем», их обоих рисует еще один художник, давний друг Макарова, Евгений Столица. Не самый большой мастер. Но его портрет, сделанный за четыре дня до гибели «Петропавловска», — последний. И мы знаем, как выглядели Макаров и Верещагин накануне смерти.
Два человека в кают-компании, обросшие бородами, словно дали зарок какого-то военного старообрядчества. «Делай что должно — и будь что будет». И через четыре дня от них не останется даже следа. Только шинель с адмиральскими погонами, которую выловят в холодной воде на месте гибели крейсера.
Через несколько лет японские бизнесмены, выкупившие корпус «Петропавловска», будут озабочены лишь тем, чтобы найти судовую кассу. Тела, обнаруженные в 1913 году на борту, похоронят в братской могиле. Впрочем, всего шесть тел. Неузнаваемых. Генетического анализа еще нет, и даже где могила — никто не запомнит. А потом «Петропавловск» со всеми погибшими моряками исчезнет.
Это выясняется уже в начале 2000-х, когда его начнут искать водолазы из центра Тихоокеанского флота «Искра». Они найдут лишь несколько фрагментов броневых плит. Остальное, похоже, в 1943 году тайком поднято японцами — и вывезено на металлолом.
