Время на прочтение: 12 минут(ы)

Смерть без разбора

Как путаница в понятиях, затянутые расследования и перегруженность врачей делают медицинские смерти вопросом без ответа — и без ответственности

врачебная ошибка — *^{Иллюстрация сгенерирована редакцией с помощью ИИ}*

31 марта 2025 года 46-летняя магаданка Елена Носова, ведущий специалист городского ЗАГСа, сидела в очереди к кардиологу в местной поликлинике. Женщина уже несколько дней чувствовала боль в груди. Вот и сейчас ощутила неладное, но впереди были еще два человека, а очередь двигалась медленно.

Елена положила одну руку на сердце, другой — взяла за руку десятилетнюю дочь, которая сидела рядом. А затем умерла.

Возможно, причиной смерти стала врачебная ошибка. Возможно — халатность. Или стечение обстоятельств. В общественном сознании они сливаются в единое целое, и виновными в смерти родственники почти в любом случае «назначают» врачей.

На примере случаев, произошедших в Магаданской области, разбираем, как размытые понятия, закрытая статистика, проверки без публичных заключений и перегруженность врачей оставляют медицинские смерти без виноватых и выводов.

🔶 Медицинские смерти в России часто остаются без ясного ответа о причинах и виновных: родственники сталкиваются с проверками без результатов, затянутыми расследованиями и отсутствием публичной информации о наказаниях врачей.

🔶 Понятие «врачебной ошибки» как «добросовестного заблуждения» в России не существует. Суды квалифицируют действия медиков через статьи о халатности, небезопасных услугах или ненадлежащем исполнении обязанностей.

🔶 Масштаб проблемы остается неясным: официальная статистика Росздравнадзора практически не публикуется, а доступные цифры выглядят заниженными на фоне международных данных и большого числа жалоб пациентов.

🔶 Расследования медицинских ошибок часто затягиваются на годы. Судмедэкспертизы перегружены, сроки давности истекают, многие дела не доходят до суда.

🔶 Система здравоохранения при этом не заинтересована в жестком наказании врачей — кадров и так не хватает. Дефицит медиков и перегрузка делают риск упущений хроническим элементом работы.

🔶 Врачебное сообщество и эксперты полагают, что снижение числа ошибок возможно не через страх уголовного наказания, а через открытый профессиональный разбор случаев. Однако практики подобных разборов в стране не существует.

Люди, которых не спасли

За несколько недель до смерти Елена Носова жаловалась на боли в сердце. Обратилась к врачам, те отправили ее на больничный и дополнительные исследования. Утром в день своей смерти, рассказывает Надежда, подруга Елены, она не смогла попасть на консультацию из-за большой очереди. Пришла второй раз вечером. До приема не дожила.

До этого Елена прислала подруге аудиосообщение (есть в распоряжении редакции), где рассказала о самочувствии.

«Я уже четыре дня хожу с пониженным давлением. Таблетку приму, чуть-чуть повышается и опять падает. Слабость такая, утомляемость, я не понимаю, как работать. А врачи ржут. Говорят, что у меня паническая атака, страх смерти, и все это от нервов. В понедельник или во вторник к кардиологу попытаюсь попасть. Всю жизнь со здоровым сердцем, здоровыми почками — и так резко. Сердечко трепещется, как хвостик у зайчика, я его чувствую, в голове стучит, будто в подъезде кто-то топает. И давление странное. Но хожу как-то, даже гулять ходили. Погода прекрасная, жить хочется».

По этому случаю проводилась проверка. Повлекла ли она за собой какие-то последствия — неизвестно. В открытых источниках информации нет. Родственники не пытались привлечь медиков к ответственности.

Магаданка Юлия Хабарова привлечь врачей к ответу пытается. Больше двух лет она добивается результатов проверки из-за смерти 60-летней матери. Ей стало плохо декабрьским вечером в 2023 году. Отец вызвал скорую, женщину госпитализировали. В больнице сделали кардиограмму, которая ничего не показала, поэтому пациентку повезли назад. В машине она потеряла сознание, однако, по утверждению родственников, возвращаться врачи не стали.

— Остановились на аварийках возле подъезда и говорят отцу: «Поднимайте ее». Папа говорит: «Как поднять?» Ему отвечают, что максимум могут носилки дать, — рассказывает Юлия. — Папа пошел за соседом, взяли носилки, отнесли маму. Через полчаса она умерла дома. Я подъезжаю, стоит реанимация, папа заново их вызвонил… Выхожу из машины, подхожу к врачу. Он спрашивает: «А вы кем приходитесь женщине?» Я говорю: «Дочка». И тут он сообщает: «А, поздравляю, у вас мама умерла».

Около 20 лет Елена Иванникова сама отработала медиком — медсестрой в хирургическом отделении Областной больницы.

Юлия считает, что врачи провели неполную диагностику: сделали только кардиограмму, но не УЗИ сердца (эхокардиографию). ЭхоКГ предусмотрена российскими стандартами и клинической практикой при ряде сердечно-сосудистых заболеваний, включая сердечную недостаточность i .

Случай с Иванниковой в Минздраве признали, обещали провести «тщательную проверку», а при необходимости — уволить допустивших халатность сотрудников. Вскоре возбудили уголовное дело, глава СК РФ Александр Бастрыкин обещал взять его на личный контроль. Спустя два с половиной года дело все еще расследуется.

Еще один случай: в июле 2023-го в магаданской областной больнице проходила плановая операция — плевральная пункция у 65-летнего пациента. Это распространенная процедура — прокол под местным наркозом, во время которого из плевральной полости i берут жидкость, кровь или гной. Однако во время операции врач повредил селезенку пациента. Мужчина смог вернуться в палату, но вскоре и умер от геморрагического шока i .

Врача уволили из больницы, уголовное дело возбудили по статье о причинении смерти по неосторожности. Экспертиза подтвердила ошибку врача, хирург признал вину. Суд назначил ему ограничение свободы на полтора года и лишил права заниматься врачебной деятельностью на два года.

Эти истории разные: в одной пациентка не дождалась помощи, в другой врачи не увидели угрозу, которая требовала срочного реагирования, в третьей смерть наступила после медицинского вмешательства. Объединяет их одно: ни родственники, ни общество в итоге не получили внятного ответа, что именно пошло не так.

Почему?

Во-первых, само понятие «врачебной ошибки» размыто

Во всех упомянутых случаях журналисты говорят о «врачебной ошибке». Так сейчас называют чуть ли не любые действия или бездействия медиков, которые привели к смерти пациента или тяжелым осложнениям. Однако юридически такого термина не существует.

В 1928 году академик Ипполит Давыдовский дал определение врачебной ошибки, на которое эксперты и исследователи ссылаются по сей день: это «следствие добросовестного заблуждения врача при выполнении им профессиональных обязанностей».

Главное отличие ошибки от «других дефектов врачебной деятельности» — исключение умышленных преступных действий: «небрежности, халатности, а также невежества». Юридический словарь трактует врачебную ошибку как «неправильное определение болезни врачом (диагностическая ошибка) или неправильное врачебное мероприятие (операция, назначение лекарства), обусловленные добросовестным заблуждением врача».

Ошибка может быть результатом объективных причин — сложность случая, непредсказуемая реакция пациента, недостаток информации.

Однако у судов нет возможности для того, чтобы квалифицировать действия медиков как «ошибку вследствие добросовестного заблуждения». Как правило, им приходится выбирать из следующего набора:

ненадлежащее исполнение профессиональных обязанностей (часть 2, статья 109 УК РФ);
оказание услуг, не отвечающих требованиям безопасности (ст. 238 УК РФ);
халатность ( ст. 293 УК РФ);
неоказание помощи без уважительных причин (ст. 124 УК РФ).

Во-вторых, масштаб проблемы не ясен

Наказание медиков почти никогда не связано с реальным лишением свободы. Чаще всего суды назначают условные наказания, а также ограничения свободы и ограничения в профессиональной деятельности. Но страх потерять работу и репутацию, по мнению президента «Лиги защиты врачей» Семена Гальперина, заставляет медиков скрывать ошибки. «На бумаге» создается впечатление улучшения ситуации, однако реальность не меняется.

Мы даже не до конца понимаем, какова эта самая реальность. Статистику Росздравнадзор собирает, но публикует только обзоры обращений. Цифры просачиваются в публичное пространство лишь время от времени, когда их обнародует кто-то из чиновников или экспертов. Например, в 2020 году министр здравоохранения России Михаил Мурашко утверждал, что ошибки и непрофессионализм врачей ежегодно приводят к осложнениям у 70 тысяч пациентов. Чиновник отметил, что данные по летальным исходам в ведомстве тоже есть, но их он называть «целенаправленно не будет».

По итогам 2022 года (самые свежие данные, которые мы смогли найти) так называемая «доля расхождений между клиническими и патолого-анатомическими диагнозами» снижается: с 4,4% в 2018 году до 2,6% в 2021-м. Уровень аномально низкий: в мире доля расхождений прижизненного и посмертного диагнозов составляет, по разным источникам, от 12 до 33%. Стоит оговориться, что такое расхождение необязательно означает врачебную ошибку, однако это те немногие объективные данные, на которые можно опереться.

Недоверие к цифре усиливает высокое число обращений в Федеральную службу по надзору в сфере здравоохранения: за 2021–2023 годы — почти полмиллиона сигналов, следует из исследования ограничений работы медиков, нарушивших законодательство о здравоохранении.

Авторы доклада о патологоанатомической службе признают, что все случаи расхождения диагнозов «требуют проверки на местах на основе анализа первичной медицинской документации». Бороться с «приписками» и сокрытием реальной статистики они предлагают с помощью перекрестных проверок: когда специалисты из одного региона рассматривают экспертизы другого, что помогает избежать давления местных министерств здравоохранения.

В-третьих, расследования дел разваливаются

В России расследования медицинских смертей часто заканчиваются ничем. Например, в 2023 году до суда дошли 95 дел из 2332 возбужденных, то есть — менее 4%. Ключевой системный сбой — затягивание процесса. Судмедэкспертизы по случаям халатности и врачебным ошибкам занимают от двух до восьми лет.

Причиной юристы считают распоряжение главы СК России Александра Бастрыкина, который в 2022 году определил единое место проверок дел о врачебных ошибках — Судебно-экспертные центры (СЭЦ) Следственного комитета (СК) РФ. Таких учреждений девять — один в Москве и по одному филиалу в каждом федеральном округе. То есть: например, все 7,8 миллиона жителей Дальневосточного округа «обслуживает» единственный СЭЦ.

За время очереди на экспертизу банально выходят сроки давности. Исследователи-юристы Антонина Чуприна и Евгения Черных пишут, что чаще всего (около 80%) уголовные дела в отношении медиков возбуждаются из-за ненадлежащего исполнения профессиональных обязанностей. Это преступление небольшой тяжести, и срок давности по ней составляет два года.

Свежий пример того, как это происходит, в деталях изложило издание «Новый Калининград». После операции калининградку Ирину Зайченко парализовало. Дело возбудили, но оно сразу начало буксовать: первая следователь исчезла, процесс трижды приостанавливали под предлогом «неустановленного лица», затем дело зачем-то передали из Калининграда в Гурьевск, что снова отняло время, там долго не могли назначить следователя, документы на экспертизу месяцами лежали без движения, экспертиза началась лишь через год. За это время сменилось семь следователей, семья жаловалась на формальные допросы, исчезновение доказательств и отказ приобщить аудиозапись разговора с врачом. К тому времени, как экспертиза подтвердила дефекты оказания помощи, изменилось законодательство, и дело пришлось переквалифицировать сначала на халатность, потом на причинение вреда по неосторожности. После этого его быстро закрыли из-за истечения двухлетнего срока давности.

В США и ряде европейских стран система реагирования на дефекты врачебной деятельности устроена не так, как в России.

Во-первых, распространено страхование профессиональной ответственности врачей (medical malpractice insurance).
Во-вторых, большинство жалоб пациентов рассматривают профессиональные регуляторы — медицинские советы, дисциплинарные комиссии и иные органы, которые следят за соблюдением профстандартов. В тяжелых случаях врач может лишиться лицензии, уголовная ответственность возможна при грубой халатности.
В-третьих, во многих странах существуют развитые системы публичного разбора врачебных ошибок и обмена информацией внутри сообщества. Есть так называемая peer review («оценка коллегами»), регулярные конференции с разбором тяжелых осложнений, смертей пациентов, неудачных решений и диагностических ошибок. Есть базы данных «неблагоприятных событий». Все это соответствует международной практике patient safety (направление в здравоохранении, связанное с предотвращением медицинского вреда) и принципам learning healthcare system («обучающаяся система здравоохранения»).

В-четвертых, система не заинтересована в прозрачности

Суды далеко не всегда лишают медработников возможности продолжать работу, отмечают Антонина Чуприна и Евгения Черных. Это, заключают исследовательницы, «вполне обоснованно, учитывая крайне острый дефицит медицинских кадров»: «Тем более что по результатам проведенного авторами анализа видно: проблемы с качеством исполнения своих обязанностей возникают у врачей самых востребованных профессий. Наиболее часто признавались виновными врачи-хирурги — 40–43%, в 15–17% случаев — акушеры-гинекологи, в 13–14% — анестезиологи-реаниматологи, в 20–21% — педиатры и терапевты». Только в 10% — средний медицинский персонал.

При этом тот же дефицит кадров и перегруженность врачей сами медики считают главной причиной дефектов медицинской деятельности. Если система станет прозрачнее, проблема будет неизбежно всплывать.

— Вы говорите про врачебные ошибки… Но мало кто говорит с врачами, многие из которых находятся уже на грани. У меня, как у терапевта, в день бывает до 35–40 пациентов, которых нужно осмотреть, поставить диагноз или направить к другому специалисту, на каждого заполнить данные в программе. Естественно, в таком темпе любой врач что-то упустит. А про хирургов я вообще молчу, по двое–трое суток люди находятся на дежурстве, потому что специалистов не хватает. Честно говоря, я не знаю, кто сегодня в здравом уме будет учиться на врача. А если надумает, пусть поговорит с любым специалистом в городской или областной больнице, и желание тут же пропадет, — комментирует магаданский терапевт Юлия З. (она просила не называть ее фамилию).

«Каждый третий врач (36%) назвал главной причиной врачебных ошибок перегрузки и кадровый дефицит. Каждый шестой (17%) винит в промахах нетипичное течение заболевания, еще 15% — отсутствие необходимого оборудования в медучреждении для полноценного обследования, а 13% заявили, что причиной бывают “противоречия в стандартах и клинрекомендациях Минздрава”», — сообщало издание «Медвестник» (по неизвестной причине, ссылка на эту публикацию на момент выхода текста удалена, в веб-архиве она также не сохранилась).

Наказать нельзя помиловать

Что в итоге? В том, что касается расследования врачебных ошибок и извлечения из них уроков, российская система здравоохранения одновременно неповоротлива, непрозрачна для пациентов и токсична для самих врачей. Медленно реагирует на провалы, почти ничего не объясняет пациентам и заставляет врачей бояться признаний. А главное — не умеет работать над собственными ошибками.

92% медиков, принявших участие в упомянутом выше опросе «Медвестника», поддержали создание независимого профессионального регулятора, который не подчинялся бы органам здравоохранения. Сейчас роль такого фрагментарно выполняют Национальная медицинская палата, профсоюз «Действие» и «Лига защиты врачей». Президент «Лиги» Семен Гальперин убежден: бороться с медицинскими ошибками должна не столько правоохранительная система, сколько само профессиональное сообщество:

«Способ борьбы единственный — открыто обсуждать ошибки, находить причины. Но для этого врач не должен бояться признаться. Он должен понимать, что признание ошибки вызовет не наказание, а поддержку со стороны врачебного сообщества. Тогда количество ошибок будет уменьшаться. Во всяком случае, их не будут повторять коллеги».

Пока происходит обратное. Непрозрачность системы и риск уголовного преследования лишь усугубляют кадровый кризис в медицине. По словам Гальперина, врачи стараются уходить из специальностей, которые чаще других связаны с преследованием после осложнений и смертей пациентов: хирургии, анестезиологии, акушерства. Оставшиеся, считает эксперт, будут неизбежно сталкиваться с выбором между эффективным, но сложным решением и менее эффективным, но более безопасным для себя.