Павел Крисевич: «Доносчиков стало много»
Павел Крисевич — художник-акционист.
Рос в Петербурге, учился в Москве — в 18-ть выиграл в передаче «Умники и умницы» и без экзаменов поступил в МГИМО (потом, после армии, учился в РУДН). Впрочем, безоблачной студенческой жизни не случилось.
Пять лет из своих 25-ти провел в местах лишения свободы — за перфоманс. В июне 2020-го он вышел на Красную площадь, крикнул «Перед кремлевским занавесом последуют выстрелы» и трижды выстрелил из охолощенного пистолета — вверх, в сторону Кремля и себе в висок.
Объяснял, мол, тогда казалось, что Россия «стоит на границе холостых выстрелов и настоящих», и он расстрелял три главных страха россиянина, который боится неба, власти и себя.
Расскажите о себе.
— Меня зовут Паша Крисевич. Я художник-акционист и бывший политзаключённый. Отбыл пятилетний срок за свой перформанс на Красной площади, где имитировал самоубийство из охолощенного пистолета, чтобы показать, что Россия стоит на границе холостых выстрелов и настоящих.
Правда, в двадцать первом году, когда я это делал, я как бы не думал, что произойдёт то, что про, ну, то, что произошло. Я говорил о том, что если людей сажать за выдуманные преступления, кто-то, кто действительно хочет быть преступником, будет совершать настоящее. Никто им противостоять не будет, потому что все силы бросили на выдуманных политзаключённых.
Кем вы себя сейчас считаете?
— Художником я, ну, акционистом уже можно сказать, что как бы сложно считать, потому что как бы делать перформансы вне России на тему России — это пока тема для дискуссий, потому что непонятно. Ну, конечно, понятно, что как бы влияние на Россию это не будет никакого оказывать серьёзного. Только если для искусства как бы воспроизводить какие-то идеи. Но пока вот в том состоянии, в котором я нахожусь, именно в таком подвешенном, я, наверное, ничего пока воспроизвести не смогу.
Вас арестовали в двадцать первом году на Красной площади после перформанса. Какие смыслы вы вкладывали в эту акцию?
— Как бы образно я как бы расправлялся с тремя страхами человека в России. То есть это, то есть я как бы произвёл три выстрела, один в небо, один в сторону Кремля, а другой себе как бы в висок. Вот это как показывало типа борьбу со страхами россиянина, что он как бы боится неба, боится власти и боится самого себя, то есть вот этого же животного страха.
И что как бы государство российское власть, она вот как раз поддерживает в человеке все эти страхи, чтобы он как бы никак ей не противостоял и не обращал внимания на проблемы, которые существуют. То есть и если вот я вот сейчас сравниваю в двадцать первом году, конечно, казалось, что вот как бы ну ещё типа ну странно, что я это всё делал.
Конечно, понятно, почему я всё делал это в двадцать первом году, потому что казалось, что Россия несвободная, она действительно не была свободной страной. Но то, что сейчас происходит в двадцать пятом году, это, конечно, в разы более несвободная и тоталитарная страна, чем она была в 2021.
У вас была ещё одна известная акция на Лубянской площади. Расскажите о ней.
— Ну, в ноябре 2020 года я как бы изобразил такого типичного российского политзаключённого, которая находится распятым на такой вот Голгофе, которую силовики строят из томов уголовных дел. То есть, ну, я как бы и до этого, ну, когда делал этот перформанс, представлял, что сколько бумаги, грубо говоря, уходит на политзаключённых и вообще в целом на любого, кто попадает в уголовную систему.
И когда сам в этой системе проходился, понял, что не ошибся, потому что каждый действительно находится на такой вот Голгофе, выложенной из томов дела. И, естественно, он там типа тихо на этой Голгофе коптится, пока она, собственно, пылает, пока он находится на этом кресте, потому что это вот нахождение на этом, это, собственно, своего рода пытка. Российскую власть не смущает то, что можно просто сажать, чтобы человек там типа сидел год, 5-10 лет, ей типа всё равно.
Какая реакция была со стороны карательных органов на перформанс с распятием?
— Меня и зелёнкой облили, когда я возвращался из Москвы в Петербург. Меня из института отчислили под предлогом, что я не отвечаю образу будущего специалиста. Ну, из-за того, что я нарушил кодекс чести студента РУДН и как бы совершил административное правонарушение.
И, соответственно, со всем тем, что было дальше, что как бы, ну, ко мне вот уже тогда появилось такое вот внимание со стороны силовых органов. То есть, если я ехал куда-то на поезде, меня на перроне встречали оперативные сотрудники и говорили: «Вот мы знаем, что ты едешь туда-то, туда-то, ничего там не делай».
Вот эта вот ситуация с зелёнкой в Твери, когда меня просто на вокзале незадолго до отправления поезда, на который я купил билет, просто встретили два бородатых мужика и стали заставлять меня извиниться, встать перед ними на колени. И когда я им сказал, типа, вы что, типа, дураки, что ли? Перед вами-то я ещё извинюсь, если вас акция оскорбила, но как бы на камеру это я делать, естественно, ничего не буду. Из-за это они меня облили зелёнкой и убежали. А потом их машину видели у здания Тверского ФСБ.
Вы были готовы к аресту в двадцать первом году?
— Ну я на каждой акции, которую делал, был примерно готов. Ну, конечно, вот именно когда я прямо делал-делал, то есть там был такой разбег между тем, что я получу какой-нибудь административный штраф, то всё, и тем, что меня застрелят сотрудники ФСБ при виде пистолета. То есть там вот такие крайности были.
И, конечно, советовался с адвокатами. И адвокат, который меня как бы советовал, он сказал: «Тебя посадят». Вот я такой я подумал: «Типа ты что, типа гиперболизируешь, все дела». И он у меня ещё пистолет отобрал, чтобы я типа это точно не делал. И короче в итоге я как-то сам, ну, себе на уме был и как бы сделал, как сделал.
Посадили в итоге, да, это, конечно, тяжело, но я как-то уже и не жалею вот с тем, что времени прошло. Да, конечно, это вот никому не пожелаю попасть в тюрьму, все дела, потому что это, ну, действительно тяжёлое испытание, действительно трата здоровья, времени и что, будучи на свободе, естественно, можно сделать гораздо больше. Но тот опыт, то, как я этот опыт преобразовал для себя, я в итоге могу себе сказать, что да, я типа сделал всё, что мог, и люди, которые меня поддерживают, сделали всё, что могли, чтобы я потом не жалел о том, как это время прошло, к чему оно привело.
Что было самым сложным в тюрьме?
— Сперва до приговора это было вот непонимание, сколько тебе предстоит сидеть. То есть там на самом деле для всех самое тяжёлое, что ты как бы вот сидишь и типа не знаешь, а сколько я буду сидеть, пока типа приговор не узнаешь. А потом, когда мне дали 5 лет, уже стало гораздо легче.
Ну, наверное, самым тяжёлым — это, конечно, то, что ты как бы не можешь быть с близким человеком, потому что я же успел пожениться с супругой, пока находился в колонии. Но если из такого чего-то вот именно того, что ты испытываешь на себе, колония — она вот как срочная служба в армии оказалась. Там вот именно тебя как могут пытаются сделать под одну гребёнку, обтесать, чтобы ты был типа вот этим шестерёночкой в механизме вот этом увсиновском и никак себя как бы не проявлял.
Я бы все 5 лет в СИЗО бы в Бутырке бы отсидел и мне в кайф типа было бы. Ну вот те 9 месяцев, которые провёл в колонии Металлостроя, естественно, это было такой как бы себе опыт. И, ну, ходить строем, ну, ладно, работать ещё нормально. Короче, переносить вот то, что ты вот там вроде как под открытым небом уже вроде как посвободнее, чем в СИЗО, но всё равно эта вот муштра и дисциплина, которая бывает в режимных колониях, она такая себе. И это было, да, тяжело, тяжеловато.
Было ли у вас предчувствие войны?
— У нас в 4:00 утра разбудился камерник, потому что там часть камеры, естественно, ночью не спит из-за всяких тюремных дел. И, короче, он нас разбудил. Молдова, он смотрел Euronews ночью и такой типа говорит: «О, всё, типа, началось». Короче, стал всех будить, говорит, что вот типа война началась.
И мы как бы типа смотрели обращение Путина, потом там все вот эти вот передачи по госканалам, которые были и по Euronews, пока оно ещё было по кабельному телевидению, конечно, мы все такие типа в шоке были. И то есть там как бы с нами сидели чеченцы, они говорят: «Всё это, короче, надолго всё, ничего хорошего из этого не будет». У чеченцев был такой, ну, то, что уже испытывали своей нацией, то, что происходило в девяностые годы, и у них там сразу ассоциации пошли. И мы также тоже такие, как бы никто ничего хорошего не ожидал, кто был со мной в камере.
Как сокамерники относились к вашей деятельности?
— Я сидел в общих камерах, где типа обычные преступники, по мнению государства, меня в первое время не изолировали в маломестные камеры, куда сажают специально по всяким резонансным делам. И мы сидели там 30-40 человек в камере. И, естественно, там все такие это, ну, кому-то всё равно.
У нас какой-то внутреннего конфликта вызвал больше конфликт между Газой и Израилем, потому что сидели мусульмане, они сразу начали там со всеми ругаться с друг другом, но потом все всё равно сошлись, что да, типа нужен мир, чтобы люди не умирали и насилие не нужно. То есть там в тюрьме все приходят вот к такому консенсусу.
Я, собственно, сам на том, что силовые решения — это не то, что нужно в международной геополитике и что есть вот эти все институты ООН. Пусть даже все постоянно ноют, что ООН не работает и всё в таком духе. Но вот, естественно, пока государства сами не будут именно настаивать, чтобы эти институты работали, ничего работать не будет.
К вам приходили военные вербовщики?
— Ну я пока в СИЗО находился, в СИЗО ещё не было законов по вербовке. Там только по большим приговорам, то есть люди, которым дали там 10 лет за наркотики и всё в таком духе. Да, они говорили, что вот я поеду и пойду в ЧВК «Вагнер», когда ещё Пригожин набирал. И у меня есть знакомые, которые отслужили в «Вагнере», получили там ранения и вот сейчас на свободе ходят.
В тюрьме обсуждали Пригожина?
— Ну, все положительно к Пригожину в тюрьме относятся. То есть, по крайней мере, даже потому что вот, когда я в колонии был уже на Металлострое, там бывшие вагнеровцы, которые после контракта в «Вагнере» освободились, но потом там избили кого-нибудь или что-нибудь украли и обратно попали. И они все говорят, что их по крайней мере «Вагнер», ну, точнее Пригожин не обманывал, как им говорили. Всё-таки было и как бы это у них уважение внушает.
Ну, в тюрьме вообще всё вот на этом строится. То есть, если тебе как бы говорят, не обманывают, ну, такая тюремная наивность у меня до сих пор. То есть мне говорят, что вот мы так сделаем, я такой: «Всё хорошо, жду». И пока вторая сторона как-то не зафакапится, либо не обманет, естественно, я буду к этой стороне относиться, как бы, да, вот он типа сказал, он по-любому сделает.
И вагнеровцы все тоже на такой вот: ему обещали, сделали всё, они все довольны. Но они, как правило, потом идут в Министерство обороны, но отговаривают тех, кто туда идёт. Говорят: «Тебе это не надо, отсиди спокойно и всё». То есть было вот так.
Почему Путин развязал войну?
— Но это всё ещё с четырнадцатого года тянется. Это просто была дальнейшая эскалация, что он не мог без этого. В тюрьме есть выражение — «идти на принцип». То есть когда кто-то спорит и до конца не выслушивает вторую сторону, человек там ругается уже, чуть ли не дерётся. Вот он там пошёл на свой принцип странный, антироссийский, потому что как бы он делал это не для россиян, он это делал для себя. Решил, что вот в Украине Майдан, незаконно захваченная власть, а давайте-ка я её военным путём постараюсь уничтожить. Естественно, он принёс этим только много горя и россиянам, и украинцам.
В апреле двадцать пятого года вышли на свободу, но остались в России. Почему?
— Хотел продолжать жизнь в России. Мне как бы всю мою жизнь никогда не представлялось, что я могу взять и уехать за границу, встроиться в какой-то вот заграничный вайб. Я, естественно, никак не готовился к этому эмигрантскому трипу. Ну, и до последнего, пока вот была возможность и работать, и жить спокойно, да, там меня на эти праздники профилактически задерживали.
Сложности начали возникать только, когда меня иностранным агентом признали. Я работал как самозанятый через Яндекс.Смену, и в итоге меня там на моей работе заблокировали, потому что так приказал центральный офис Яндекса. И это понятно было, что скорее всего это из-за признания иностранным агентом было.
Я думал типа выставки художественные проводить, даже с людьми договаривался. И стоило меня иностранным агентом признать, как типа все люди стали опасаться. Я их, собственно, понимаю. Ну и плюс подача отчётности от доходов и просто вот это состояние появилось, что я сижу до первого административного протокола о нарушении требований иностранного агента, потому что дальше только уголовное дело будет. Я уехал бы уже при первом вот этом протоколе о нарушении.
Вы до сих пор используете инагентские плашки. Почему?
— Ну интересно, насколько хватит, чтобы уголовное дело завести. Просто не хочешь, чтобы к родственникам с обысками приходили. То есть, если там что-то случится уже, то я, когда появится первый прокол, я, естественно, забью. И потому что уже смысла не будет к этому всему стремиться.
Когда вы вышли на свободу через 4 года, что бросилось вам в глаза? Что изменилось в стране?
— Москва при Собянине ещё больше похорошела, конечно. Петербург вообще просто не поменялся. Ну и цены выросли очень сильно. Меньше людей стало открыто политических, потому что тоже всех вынудили либо уехать, либо как-то это ограничиться.
Ну, и доносчиков стало много. Вот я как бы сидел, даже на мои картины там доносчица какая-то сумасшедшая писала в Следственный комитет, что я как бы своими скелетами как-то позорвал исправительную систему по свободе. Естественно, потом уже понял, что совсем ничего делать нельзя, что у нас гораздо более репрессивной стала система.
Вас снова арестовали в Истре 29 ноября. В чём был смысл этого перформанса с памятником и ракетой?
— Ну, я как бы в образе ковбоя залез на эту ракету, чтобы воссоздать сцену из фильма Кубрика «Доктор Стрейнджлав, или Как я научился не волноваться и полюбил атомную бомбу». Там в конце была сцена, как солдат в ковбойской шляпе падает на атомной бомбе.
И как бы вот как раз, пока я жил, стала вот это ощущаться какая-то ядерная истерия. Точно слышал от режиссёра Бортко, что он там говорит: «Вот надо ударить типа ядерной бомбой». Сейчас за всеми этими ужасами войны, которые происходят, люди уже как-то к этому формату подпривыкли, особенно по сравнению с двадцать первым годом. Но мы не должны забывать, что есть такая вещь, как атомное оружие, и к нему надо относиться очень серьёзно, не допускать, чтобы по телевизору призывали к этому. Ну, у нас для этого даже есть отдельная статья Уголовного кодекса, но её, естественно, никто не будет использовать.
Что всё-таки произошло в Истре? Вы говорили, что это заброшенное место.
— Там просто стоит ракета вся эта ржавая, побитая на месте старого военного городка, который типа открыт, все там свободно ходят. И оказалось, что там рабочая часть ПВО рядом недалеко. Ну, это как причина. И мне типа говорили, что это объект на балансе Министерства обороны.
Но понятно было, что если бы кто-то, кто не на таком карандаше, как я, находится, он бы просто на эту ракету залез. Даже мне кажется, алкаши местные просто залазят на эту ракету и ничего им за это не делают, потому что на эту ракету местному муниципалитету и военной части всё равно. Я специально такую ракету и подбирал, чтобы это не был какой-то мемориал.
Вы, разумеется, не планировали снова садиться.
— Да, я и не хотел, чтобы это публично было. Я хотел просто как бы развивал такую мысль, что можно попробовать делать перформансы для архива, фотографироваться, делать документацию и потом вот как художники-акционисты восьмидесятых и перестройки, просто потом сказать: «Вот, время свободное стало, посмотрите, какие мы штуки делали».
Ну вот так вот сложилось, что весь этот уголовный розыск припёрся и посадил. Я ему говорю: «Если бы я залез на эту ракету на минутку сфотографироваться и уехал обратно в Москву, что бы вам было?». Если бы это был перформанс, я бы с этой ракеты не слазил. Я бы залез повыше и смеялся бы над этим уголовным розыском. А сейчас я вижу, что бежит 10 человек на панике, которые приехали на машинах за мной в последний момент почти. Они бегут: «Слезайте с ракеты». Я говорю: «Всё окей». Слез с ракеты, дайте паспорт — нате паспорт. Всё.
При этом вам вменили в вину, что вы ругались матом.
— Матом ругался. Это обычная практика административная в России, что используют эту статью за мелкое хулиганство, где есть нецензурная брань в общественном месте, и статью 19.3 часть первую за то, что ты не выполнил законные требования сотрудника полиции. То есть паспорт не показал по требованию. И там же доказывать не надо, по мнению суда. Достаточно двух свидетелей, грубо говоря. Ну, и поэтому эту статью часто вменяют, потому что она арестная. Как раз можно до 15 суток дать, а потом через 15, соответственно, ещё на 12.
Я когда освобождался, уже вышел, этот сотрудник с телефоном сказал, что надо проехать к ракете, подписать предостережение, что я не буду совершать больше административных правонарушений. Ладно, поехали к ракете, подписал это предостережение. Сотрудники сказали: «Мы тебя в этом городке военном оставить не можем. Вот тебе остановка, там на такси поедешь домой».
И когда они меня высадили на остановке, вижу, что там два бородатых мужика стоит. Один в спортивках от «Боско» с флагами России, а другой с барсеткой, такого мусорского вида. Я уже понимаю, что может что-то будет сейчас. Не может в 10 вечера на остановке, которая не работает, стоять два мужика.
Выхожу и меня сразу начинают прессовать: «Вот мы знаем, что ты художник, что ты на Красной площади застрелился, что ты захохлов что ли, Россию не любишь? Мы тебя ненавидим, презираем». Я стою, понимаю, что сейчас приедут менты и опять задержут, либо меня зелёнкой обольют, потому что одинаковый этот был сюжет. Лучше бы меня зелёнкой облили и отпустили вместо этих двенадцати суток.
Потом узнал, что они из «Русской общины» местной истринской. И вот подъехал этот Уазик, вышли сотрудники, сказали: «Что вы тут шумите? У нас тут уже карточка о преступлении поступила». Привезли в истринский отдел к участковым, и эти двое там начали терпилить участковому. Говорят: «Вот он там матом ругался и сказал, что Истру ненавидит». И всё. И он их отпустил и уже меня запросил. Я типа: «Слушай, ну это же пиздец». Ну да, всё сказали делать этот протокол. Два свидетеля есть и всё.
Как вы считаете, зачем вообще им нужны карусельные аресты?
— Давление оказать. Им часто не хватает пятнадцати суток. Они думают: «Вот надо ещё больше дать». Это у меня же было, когда я в шаре с колючей проволокой по Арбату гулял в феврале двадцать первого года. Меня сперва задержали на 14 суток за то, что я паспорт не показал, пока был в шаре. А потом на выходе из спецприёмника снова отвезли в отдел, оформили новый протокол за то, что я провёл несогласованное массовое мероприятие, так как шар — это сборная разборная конструкция. И дали уже 25 суток. Я вот так 39 суток отсидел суммарно.
Они хотят вас перевоспитать или это для того, чтобы другим не повадно было?
— Это всем чтобы неповадно было. Воспитательная часть она уже была в том, что просто пришли сотрудники ФСБ и сказали: «Вот, либо уезжай, либо посадим». Мы сидели в нарды играли вечером, тут дверь открывается в камеру, сотрудник спецприёмника говорит: «К тебе пришли, надо выйти».
Выхожу, и он говорит: «Тут приехали серьёзные люди, ты должен зайти в помещение у бани». Там просто такая душевая стоит одинокая в углу. Говорит: «Будет выключен свет, ты должен пройти туда и встать к стене лицом». Я ему говорю: «Если меня сейчас бить будут, я побои сниму и обвиню спецприёмник». Он: «Тебя бить не будут, тебе что-то скажут».
Зашёл, встал лицом к стене и слышу по голосам, что это те фээсбэшники, которые приезжали после задержания по ракете. И они в темноте в этот раз решили лицо зачем-то скрыть. И они начали говорить: «Вот тебе же перед освобождением из тюрьмы говорили, чтобы ты ничего не делал. Тут все несогласные либо должны уехать, либо ничего не делать в России. Мы тебя сейчас посадим, ты сам виноват, ты будешь плакать, родные твои будут плакать. Найдём способ, как тебя посадить. Либо ты сейчас уезжаешь, либо мы тебя сажаем».
Спрашивают в конце: «Ну что ты понял?». Я: «Ну, понял». И всё, вышел из этой бани. Кто-то может посчитать, что повёлся, но я подумал, что в такой стране живём. Раз мне напрямую говорят — спасибо. Могли просто какую-нибудь уголовку глупую завести и сидел бы сейчас в тюрьме опять. А так все вроде довольны.
Что теперь? Какие у вас планы? Будете ли продолжать акционизм в эмиграции?
— Я буду картины рисовать и пытаться как-то картины реализовать. Насчёт акционизма… Ну, есть примеры тех, кто из СНГ перформансы делает. Это и Кузьмич, который могилу Ван Гога раскопал в Париже, и Павленский, который поджёг Банк Франции.
Тут вся проблема в том, что меня будет подъедать: если делать что-то на тему России, это никому в Европе не нужно будет. Я думаю, надо сперва пожить, понять, о чём люди думают, что их беспокоит. И, может быть, от этого мне будут приходить акции какого-то другого формата.
Чего вы сейчас боитесь?
— Страх — это, конечно, что может начаться какой-то реальный мировой конфликт. Вот тогда мы все прикурим. Хочется всё-таки, чтобы это всё дошло до каких-то мирных моментов. И такое опасение, что пока я в таком непостоянном статусе — у меня нет визы, ничего, — как долго это всё может продолжаться. Так же, как и в тюрьме на этапе: ты едешь куда-то и не обустраиваешься в транзитных СИЗО, пока не попал в постоянную камеру.
В недавнем интервью Илье Азару вы сказали, что у вас по-прежнему работает самоцензура и вы опасаетесь отмены. Что вы имели в виду?
— Что все в эмиграции очень легко ругаются между собой. Я как-то в твиттере написал насчёт Алексея Пивоварова, когда он спорил с кем-то из ФБК. Меня с радостью такие ополчились. Плюс быть в России — что тебе до эмигрантских конфликтов вообще дела нету, а сейчас ты уже сам эмигрант, и придётся в это всё вникать.
Я всегда в таком состоянии, что обе стороны пытаюсь понять. Даже в двадцатом году я пытался наладить связь между нацболами, фанатами Лимонова, и либеральной тусовкой, чтобы все вместе акции делали, потому что и те, и те против существующего режима были.
Недавно вы сходили на вечер писем политзаключённым. Получали ли вы письма, когда сидели в тюрьме? Насколько они важны?
— Я сам очень много писем получал. У меня целый баул этих писем. Я всем благодарен, кто писал, потому что это помогает не жить тюрьмой. Пока ты читаешь письма, ты перестраиваешься на то, чем живёт свобода. Это как раз одно из тех, почему я вышел на свободу без тюремного налёта. Я сейчас на фене не разговариваю.
Когда люди пишут в тюрьму, они делятся своей свободой. Это помогает не раствориться в тюрьме. Некоторые думают: «Ну и ладно». Кто долго сидит, у них такое настроение: они освобождаются, совершают преступление и заезжают обратно. А я сохранил и приобрёл ещё больше стремления к свободе. Спасибо всем, кто писал. Пишите письма политзекам, это очень надо.
Через письма мне присылали выкройки для вышивки. Я в СИЗО незаконно добытой иголкой шил самодельные игрушки. Просто распарывал одежду бесхозную и шил.
Вы даже рисовали в тюрьме на простынях.
— Да, вот я даже с собой привёз. Они со временем по всей Европе разъехались, но их просто очень много. Я мог по шесть-семь холстов в сутки рисовать. Благодаря письмам был материал: присылали фотографии, статейки, которые я мог для композиций перерисовывать.
О чём вы сейчас мечтаете?
— С супругой воссоединиться и уже вместе с ней оказаться в каком-то месте, где можно сказать, что мы дома. Хотя бы во временном доме. Это пока главное. Ну и чтобы Россия была свободной, и политзеков отпустили, и конфликт закончился. Чтобы перестали убивать друг друга.
