Станислав Дмитриевский: «Осталось бога объявить экстремистом»
Станислав Дмитриевский, правозащитник из Нижнего Новгорода, диакон Апостольской православной церкви, преподаватель в “Свободном университете”. Война изменила его жизнь еще тридцать лет назад, в 1995-му году, когда Станислав оказался с правозащитной миссией в Чечне. Тогда он еще думал быть археологом, планировал писать диссертацию, но потом понял, что нужно связать жизнь с правозащитой.
Расскажите о себе.
— Зовут меня Станислав, в крещении имя Иоанн. Я из города Нижний Новгород, из России. Я уже многие годы, хотя я историк по образованию и, как друзья шутят, археолог по гражданской специальности, уже с 2000 года занимаюсь вопросами прав человека. Преимущественно это права человека и война — вопросы международного уголовного права, военных преступлений, преступлений против человечности.
Я работаю координатором проектов в Центре документации имени Наташи Эстемировой. Эту организацию создала группа российских правозащитных организаций в 2010 году с целью сбора, систематизации и сохранения информации о международных преступлениях, совершённых в ходе конфликта в Чечне и на Северном Кавказе. Сейчас ещё война в Украине, и мы по мере сил помогаем украинским коллегам. Ещё я преподаю в Свободном университете курс международного уголовного права и являюсь диаконом Апостольской православной церкви.
Какими делами о военных преступлениях вы занимались?
— Что касается дел о военных преступлениях, я могу только сказать, что это кейсы, связанные с подозреваемыми, которые в том числе находятся вне территории Российской Федерации. Наша задача — добиться их уголовного преследования в демократических странах. Поэтому эти кейсы любят тишину.
Сами эпизоды секретом не являются. Один из них — массовое убийство в посёлке Новые Алды 5 февраля 2000 года. Это «материнский кейс», потому что позже эту модель — массовое убийство мирных жителей, сопровождаемое изнасилованиями и грабежами — мы наблюдали во многих случаях, в том числе в Буче.
Тогда Европейский суд по правам человека назвал это «хладнокровной резнёй», а реакцию российских властей охарактеризовал как согласие с убийством. Не был привлечён к ответственности ни один человек. Это 56 трупов, от годовалого мальчика до стариков. Одна женщина, Елена Кузнецова, была забросана гранатами в подвале. Солдаты шли и шутили: «Кто в подвале, мы не виноваты». Они до сих пор так играют.
Безнаказанность в Чечне привела нас туда, где мы сейчас. Не бывает так, что государство внутри себя убивает и пытает граждан, а на международной арене ведёт себя как паинька. Рано или поздно этот нарыв прорывается. В нулевые годы, когда были живы Сергей Ковалёв и Анна Политковская, мы ездили в Европу и говорили об этом, но на нас смотрели с жалостью, как на идеалистов. Нам объясняли: «Нам надо торговать с Россией».
В 2013 году в Госдепе я прямо сказал: «Вы с Путиным вежливы, а он воспринимает это как слабость. Вы ему скормили Чечню и Грузию, он ещё возьмёт то, что плохо лежит. Крым плохо лежит». Я сам тогда не верил до конца в то, что говорил, и они не верили. Меньше чем через год это случилось. Теперь весь мир судорожно пытается осмыслить то, о чём Политковская кричала со слезами на глазах.
Что должны были делать страны на мировой арене, чтобы Россия не скатилась в диктатуру?
— В 2000 году, когда Путин пришёл к власти на волне войны, Россия была экономически слабой. Не нужно было даже санкций — достаточно было обусловить финансовую помощь Всемирного банка соблюдением прав человека и расследованием преступлений. Нужно было щёлкнуть Путина по носу тогда, когда Россия жила за счёт Запада.
Это государство можно было дрессировать, как Германию после Второй мировой. Был план Маршалла, но была и денацификация, и Нюрнберг. Россию вполне можно было удержать от превращения в кровожадного монстра мягкими экономическими мерами. Но сиюминутная выгода возобладала. Все подсели на газовую иглу, с которой теперь приходится мучительно слезать.
Как война изменила вашу жизнь?
— Война изменила мою жизнь радикально. Я был археологом, собирался защищать диссертацию. Но в январе 1995 года я впервые поехал в Чечню как наблюдатель. Это месиво в Грозном, подвалы с русскими стариками, которых бомбила «родная» авиация, перевернули всё. Я понял, что эти бомбы летят на них на мои налоги.
В 2000 году пришлось делать окончательный выбор между наукой и правозащитой. Мы создали Общество российско-чеченской дружбы. Я думал: поставлю организацию на ноги за годик и вернусь к раскопкам. А под ёлочку Ельцин подарил нам Путина. Мы вышли с Каляпиным покурить, и он сказал: «Ну что, нам теперь 4 года удар держать». Вот скоро 25 лет будет.
Война против Украины тоже стала личной трагедией. Мы ездили на Донбасс, помогали коллегам. Я в Чечне под обстрелами не боялся так, как на оккупированных территориях Донецка, где люди доносили друг на другу прямо в глаза. Но даже зная всё это, я до последнего не верил в возможность большой войны в 2022 году. Я предполагал в Путине хотя бы часть разума. Но он решил оставить след в истории любой ценой.
Каким был для вас день 24 февраля 2022 года?
— 23 февраля я вышел с пикетом: «В Украине — друзья, фашисты — в Кремле». Меня задержали, но быстро отпустили. А утром 24-го меня разбудил звонок: «Стас, держись, началась война». Это был полный шок. Мы вышли на протест в Нижнем Новгороде, я отсидел 14 суток. Когда вышел — это была уже другая страна, где ввели законы о дискредитации армии.
Каково вам в эмиграции?
— Для меня эмиграция всегда была нравственно неприемлема. Но в марте 2023 года, через неделю после ордера МУС на арест Путина, я узнал, что на меня заведено уголовное дело. Друзья-адвокаты предупредили: арестуют прямо на границе. Это был самый тяжёлый опыт — осознание, что вход на родину закрыт.
Я мучился год, чувствовал, что предал людей. Но потом понял: сесть сейчас — значит просто стать обузой. В Грузии я обрёл новый смысл — стал священнослужителем. Теперь я могу посещать российских политзаключённых в грузинских тюрьмах, к которым не пускают никого, кроме адвокатов. Бог открыл для меня эти засовы.
Я благодарен Грузии. Этот народ приветил меня в самые чёрные дни. Когда я вижу их протесты на Руставели, я выхожу вместе с ними. Это мой долг — быть рядом, помогать физраствором промывать глаза после газа. Я отдаю долги этой стране.
Чем отличается российский протест от грузинского?
— Я потрясён солидарностью грузинского общества. Они ходят на митинги как на работу — месяцами, годами. В России мы сходили пару раз и считали долг выполненным. А здесь — удивительная способность к долговременному сопротивлению.
В вашем окружении есть те, кто поддерживает Путина и его режим?
— Мне повезло: моя семья и близкие друзья — все сохранили разум. Но я знаю людей, которые развелись или перестали общаться с родителями. Это страшный стресс. Это ведь не политический спор о налогах, это вопрос этики: убивать или не убивать. Если нет единства в базовых принципах, общение становится невозможным.
Как менялось ваше отношение к слову «экстремизм» за эти годы?
— Мы в офисе всегда наряжали «экстремистскую ёлку». Для нас это был пустой термин, ярлык для политических оппонентов. В их «змеином рту» любые слова теряют значение. Когда в экстремисты записывают Акунина и Яшина — это уже просто комедия. К праву этот термин отношения не имеет.
Почему вы стали диаконом?
— Это было призвание через обстоятельства. Архиепископ Григорий сказал мне: «Кто-то же должен поддерживать политзаключённых здесь духовном». Я долго сопротивлялся, боялся ответственности, но понял, что это мой путь. Теперь я раз в неделю хожу в тюрьму к Насте Зиновкиной и Артёму Грибуле. Им важно просто человеческое общение, чтобы не сойти с ума в одиночных камерах перед лицом несправедливости.
Чего вы боитесь?
— Боюсь за маму, которая в России борется с раком. Боюсь за друзей в Украине. Но глобально я боюсь разрушения международного права. Если возобладает право сильного — это путь к Третьей мировой войне с применением ядерного оружия. Если Украину заставят капитулировать — это будет катастрофа для всего человечества.
А лично для себя — боюсь потерять смысл. Умирать не страшно, если знаешь за что. В тюрьме сидеть не страшно, если знаешь для чего. А без смысла человек мёртв.
Что даёт надежду?
— Надежду даёт осмысленность. И вера в то, что зло не восторжествует окончательно. Правда не за убийцами. Окончательная победа будет за той человечностью, которую явил Христос и такие люди, как Мария Скобцова или Дитрих Бонхёффер. Это будет наша общая победа.
