Станислав Каллас — актер, родом из Сибири, учился в Москве, сейчас живет в Праге. Снимается в европейском кино и сериалах. Одна из последних работ роль Йорунда в канадско-ирландсом сериале «Викинги: Вальхалла». Несмотря на то, что давно уехал из России, переживает за то, что натворила его страна. В 2022-м году ездил волонтерить на границу в Польше, где помогал беженцам из Украины решать оргвопросы. Поскольку свободно говорит на английском языке,  помогал украинским актерам, оказавшимся в Праге, получить грант на постановку спектакля «Гамлет». Его должны были показывать в Одессе, Бремене и Праге. В Одессе тогда не случилось представить спектакль из-за постоянных бомбежек, но есть надежда, что это можно будет сделать после окончания войны.

Расскажите о себе.

— Я Станислав Калос, я родом из Сибири, город Новосибирск. В 14 лет я переехал в Москву и потом поступил на театральный факультет ГИТИСа на актера. Отучился на актера. Поиграл в нескольких московских театрах: театр на Юго-Западе, театр у Никитских ворот, театр Станиславского. Поснимался в некоторых небольших сериалах в разных ролях. И когда мне было сколько… 27 лет, я переехал сюда, в Прагу. То есть я в 2016 году сюда приехал к другу в гости и увидел пробы на спектакль в Prague Shakespeare Company. Это самый большой англоговорящий театр здесь, в Чехии. Сходил на пробы, получил роли, мы месяц готовили спектакль. И мне режиссер театра сказал, что нам нравится с тобой работать, если тебе так же нравится, интересно с нами работать и есть планы переехать в Чехию, мы можем помочь с документами. И меня тогда в Москве особо ничего не держало, тогда не было ни театра, никаких ролей. Я, на самом деле, всегда хотел жить в Европе, использовать свой английский, учить другие языки. Мне всегда казалось, что там как-то воздух, дышится свободнее. И я вернулся в Москву, недолго думая, начал собирать документы. Они мне дали бумагу, что они очень хотят со мной работать. Ну, все, что нужно, в общем, для визы, все те слова нужные, которые надо, они мне дали эту бумагу, я подался, и уже это было… Я вернулся в сентябре 2016 года и в апреле 2017 года, 5 апреля, я переехал сюда уже окончательно.

Вы родом из Новосибирска. Какие воспоминания остались у вас об этом городе и следите ли вы за тем, что там происходит?

— Да, конечно, у меня остались там родственники: бабушка, дядя, какие-то друзья. Ну, воспоминания о бабушкиной даче, о снеге, наверное, вот эти какие-то детские самые такие воспоминания, приятные, поездки за грибами каждое лето и так далее. Оперный театр. Если я кому-то рассказываю о Новосибирске, я говорю, у нас один из самых больших театров в мире вообще находится. Одна из самых больших театральных площадок. Какие-то такие воспоминания.

Есть ли среди ваших родных и друзей люди, которые поддерживают войну?

— Всегда, наверное, какой-то сейчас процент есть тех, кто это будет поддерживать. С теми, кто это поддерживает, мы, наверное, в данный момент уже просто эти темы обходим. Потому что уже идет третий год, и как бы все уже было обговорено, все уже было сказано, все уже было… До кого можно было достучаться, уже достучались. До кого не достучаться, то, я думаю, тут уже на данный момент бессмысленно переубеждать кого-то.

Как вы считаете, почему в принципе россияне не выступили активно против войны?

— Пропаганда. Я считаю, что пропаганда, это… Одна из самых эффективных машин пропаганды, она идет перед любой войной, перед любым каким-то конфликтом. Я когда-то читал книжку про геноцид в Руанде в 1994 году, и то же самое, там пропаганда. Было радио «Тысячи холмов», которое представляло одну часть населения, тутси, против которой был совершен геноцид, как тараканов, как какие-то, ну, dehumanizing, как по-русски это слово… То есть вот… Как так же, как евреев во Второй мировой войне представляли крысами, они едят детей и так далее, да, или украинцы распинают там мальчиков. Я не думаю, что русские какие-то, какой-то особенный народ, который там отличается какой-то жестокостью или какой-то кровожадностью, я думаю, это можно сделать с любым народом. На то она и пропаганда, что она бьет в наши core beliefs, в наше какое-то мы или они, да. Мы сидим в этой пещере, а там сидят плохие, кто хочет забрать нашу еду, нашу, это… То есть это какие-то вот такие самые базовые наши инстинкты. Поэтому она настолько сильная, поэтому настолько важная во время таких всяких конфликтов. И поэтому пропагандистов также и будут судить, я надеюсь, за все эти, так же как судили во время Второй мировой войны и после, так же как вот недавно, кстати, по-моему, в первый год вот этой нынешней войны был пойман, найден как раз пропагандист радио тысячи холмов, или владелец, или главный пропагандист вот этого вот геноцида в Руанде, ему 70 сколько-то лет, и его так же судят международным судом. Потому что это преступление против человечества, человечности, которые не имеют срока давности. Я считаю, что это абсолютно правильно.

Вы волонтерили в Польше, когда только началась война. Почему для вас важно было поехать на границу с Украиной и помогать беженцам?

— Я поехал туда не сразу, когда началась война, а в конце года, под Новый год. Много причин, конечно, одна из причин, что нужно было что-то сделать. Невозможно было сидеть просто как бы вот, скажем так, беспомощно, да, и смотреть, как эти события происходят. Всегда от беспомощности самое лучшее лекарство — это действие, какое-то действие, оно всегда тебя вытаскивает из этой ямы, и, но я нашел для себя вот такой, такой выход, не просто там послать куда-то деньги или что-то такое, а, в общем так, адресно, вот видеть этих людей, да, ну и, наверное, хотелось тоже как бы получить какой-то такой, видеть вот это все, как, как, как это, что, что переживают эти люди, да, хоть как-то понять, вот, конечно, тысячную толику этого опыта, этих людей, что они бегут от войны, они бегут от бомбежек, от смерти, и, возможно, как-то помочь.

Расскажите о людях, с которыми вы волонтерили вместе, и о тех, кому вы помогали.

— Ну, во-первых, люди, которых я встретил там, в этой организации, эта организация называется Russians for Ukraine, они сняли дом в Медыке, ну, какой-то просто обычный жилой там двухэтажный-трехэтажный дом, где собирали всех волонтеров, и это была волонтерская база. И было несколько вещей, которыми они занимались. Сейчас, к сожалению, дома уже нету, потому что закончилось финансирование, но это была одна из самых последних волонтерских организаций, которая существовала в Польше, она до сих пор существует, которая помогала беженцам. Там уже и официальные государственные проекты были свернуты, они все еще там были и до сих пор ведут какие-то кейсы, но уже не из дома, да, уже люди разбросаны везде, там, по Польше и по разным городам. Вот, был этот дом в Медыке, и пешая граница, переход, и автомобильная была как раз вот там, 500-600 метров от дома, вот как раз в той же Медыке. И там у них была палатка, где люди могли прийти, даже переночевать, там большая палатка, переночевать, получить какую-то помощь, получить какой-то гайденс, взять сим-карту и так далее, да. Потом дежурили по сменам на вокзале в Пшемысле, где как раз был основной поток, и, конечно, такое количество людей. Городок, по-моему, самый маленький, 50 или сколько тысяч человек. В начале войны они столкнулись с сотнями тысяч людей, которые прибывали туда каждый день и распространялись уже дальше по стране или оставались там, оседали там. И задача волонтеров была, ну, во всяком случае, просто даже… Помочь людям с вещами, с багажом, подсказать, вот там вам купить сим-карту, вот там вам дадут бесплатно питание, вот там можно зарегистрироваться. Если вы первый раз пересекаете границу, у вас будет, вы зарегистрируетесь там, в официальный от государства шелтер. Там был огромный торговый центр, Tesco или что-то, здание пустое, там разместили шелтер на несколько тысяч человек. Там нужно было остановиться, а потом дальше понять, куда ехать, или люди уже знали, куда они едут, и подсказать, на какой-то автобус куда-то. А были люди, кто вообще не понимал, вот мы вот… вот с такими глазами, слезшие с поезда, с какими-то сумками, с баулами, со всем своим нашим, что успели схватить, да, и что нам дальше делать. А какие-то вещи, которые запомнились, но запомнились, потому что было под Новый год, были фейерверки, и запомнились дети, которые пугаются новогодних фейерверков, да, как будто это взрывы и ракеты. И запомнились еще, запомнились две женщины, пожилые, наверное, лет 70, которые, они не знали, куда они ехали, да, у каждой был какой-то старенький чемоданчик, такой, такого советского образца, еле ходящий. И мы им сказали, хорошо, давайте мы вот вам, вас разместим сейчас в шелтер, но нужно, завтра есть, был бесплатный поезд в Ганновер, и ездил в Германию, его потом тоже уже со временем отменили. И давайте мы вас посадим на поезд, там вас тоже встретят, но для этого нужно там съездить и зарегистрироваться, чтобы вас туда пустили заранее. И мы приехали к месту регистрации. Они говорят, у меня там документы лежат в моем чемоданчике, в багажнике. Можете достать? Я открываю его, и там… Вот, наверное, как я читал какие-то воспоминания про Вторую мировую войну, две какие-то пластиковые котомки, засаленные, связанные. В одной я вижу просто комок грязных вещей, таких каких-то грязных, засаленных, а в другой вот эти бумаги, документы какие-то, достают там паспорт. Эта женщина, это все, что у нее осталось от жизни. Наверное, у нее там был дом, наверное, у нее были там, может быть, какое-то хозяйство, еще что-то, да, друзья. Вот, вот этот небольшой чемоданчик и два пакета вот этих каких-то грязных тряпок и документов, бумаг. Куда она дальше? Вот это, ну, наверное… самое такое запомнилось, и она все говорила, что у нее, что у нее, ее сын, это тоже запомнилось, что ее сын, он какой-то известный скрипач, что ревел начались, да, и вот она про него очень много рассказывала, а было странно, почему, не встречая, где он вообще, то есть не знаю, может быть, правда был какой-то сын, а может быть, я не знаю, может быть, у него тоже какие-то были проблемы с психикой или что-то еще. И что дальше этим людям делать? Где они сейчас?

Вы сыграли в фильме «Кролик Джоджо» русского солдата. Расскажите про этот образ. Каким вам хотелось его показать?

— Ну, там, это был очень маленький эпизод вообще, да, это как one day roll, однодневный, но, во-первых, работать было с Тайкой Вайтити очень интересно, да, он очень эксцентричный режиссер, да, и, конечно, замечательный проект, получивший «Оскара», то есть хоть и маленькая роль, но как бы в оскаровском фильме это уже звучит, ну, там они, конечно, его сделали таким, что вот, я там не знаю, хватаю ребенка, да, тащу его куда-то там, со всеми, там, винтовкой, давай, пошел. То есть такого классического, что они любят и иногда делают, да. Такой bad guy. Ну, у меня было такое, ну, опять, «клюква», да, такое. То есть часто смотришь кино, такое, но я как бы не о том, что там, ой, вот они из русских делают, им, советских. Ну, как бы, ну, делают и делают.

А в целом, как вы считаете, насколько ситуация, которая была в Германии, похожа на то, что происходит в России сейчас?

— В этом плане я тогда, наверное, даже не про фильм, а на учебе мы делали… Один из наших выпускных спектаклей был «Страх и отчаяние в Третьей империи». Это Бертольд Брехт, это как раз про становление фашизма, когда только они пришли к власти, то есть не было еще ни концентрационных лагерей, не было еще… Прямо такие гонения на евреев были, как бы все это начиналось только, да, у вас был такой, у него, это несколько новелл там было, да, несколько таких зарисовок, одна называлась «Жена-еврейка» как раз, да, то есть у вас, вы доктор, у вас жена еврейка, ну, слушайте, ну, подумайте. Еще вот такое, все еще не кровожадное, да, такое вот, только начинающие растить клыки. И, конечно, у нас был застольный период, когда мы просто сидели и говорили об этом, да, чтобы понять вообще атмосферу, понять, в каком… В каком мире мы будем как актеры существовать, чтобы как-то в это окунуться? Мы читали книги, каждый приносил какие-то свои мысли по этому поводу, но все равно это было все, потому что события сколько, 70-80 летней давности, это было все, скажем так, умозрительно. То есть как это возможно было, что вся страна сошла с ума? Вот как? И понимание этого, ну, оно какое-то было, но это все равно было умозрительно. Случился 2014 год и «Крым наш», и когда ты смотришь собственными глазами, что, но вся моя страна ебанулась, вот сошла с ума, вот, вот так, и ты, вот, вот, вот то же самое, да, вот, вот она, прямая параллель с тем, с тем, что было, но все равно как бы я обычный обыватель, то есть я не какой-то там специалист в области политологии или чего-то, я не думал, что будет война даже, за день до войны, и все равно это казалось чем-то нереальным. Но смотреть, да, как вся твоя страна сошла с ума, и причем, опять же, возвращаемся к пропаганде, все это было сделано чуть ли не по кальке тех… Геббельс от радости, я думаю, переворачивался в гробу. Или от зависти, или от радости, что по его следам. Сделали Олимпийские игры, с победой выиграли, да, это подъем, мы победители, да, давайте. Под это дело еще отхерачим Крым. Давайте, почему нет, да, и вот на этом подъеме вот так просто повернуть вот эту массу человеческую, да, вот взять и вот так повернуть, так, вообще без вопросов, да. Ну, конечно, это все готовилось не какой-то, да, когда тоже пропаганда захватила, там, не знаю… Праздник 9 Мая, который был каким-то таким, со слезами на глазах, и превратил его в «можем повторить». Шаги, они очень такие понятные, как это все происходило.

Вы достаточно много снимаетесь в зарубежных фильмах. Расскажите о любимых ролях.

— «Викинги» — это, наверное, самая большая моя роль. Не наверное, а самая большая роль. Это был весь сезон сериала «Викинги: Вальхалла». Это, наверное, можно назвать спин-оффом или продолжением оригинальных «Викингов». Их было 5 или 6 сезонов, они закончились. И вот сделали продолжение. Это уже, то есть оригинальный был History Channel, а это Netflix. То есть Netflix чуть-чуть его сделал нетфликсовским, да. Но тем не менее сериал прошел очень хорошо. Хорошие рейтинги. Я вообще должен был сниматься в первом сезоне. Есть такое, очень стечение обстоятельств. Я должен был сниматься в первом сезоне, я получил небольшую роль. Четыре эпизода, четыре серии. Несколько фраз там, здесь. И это было во время ковида. Все посольства работали час в неделю. Это посольство Ирландии, нужно получать визу. А у меня есть конкретный день, когда я должен приехать. Мой первый съемочный день. То есть, условно, 14 сентября. Да, две недели карантина я должен был быть. Поэтому мне нужно было 31 августа, крайний день, быть в Ирландии. Уже в отель и на карантин, чтобы выйти к 14. И я начал активно собирать документы, готовить визу, подал на визу, жду, жду, жду, жду, ничего не происходит. Уже день наступает, я уже сижу на чемодане, звоню агенту, говорю, окей, вот я сейчас пойду. 31, это понедельник. Открывается посольство, я иду туда, я надеюсь, мне дают паспорт с визой, и я лечу. Прихожу, мне действительно дают паспорт, но виза сделана на 1 сентября. Я звоню агенту, говорю, вот так и так. Она звонит продакшену, продакшен говорит, что, окей, мы все равно тебя, летим. На следующий день, окей, все, лечу первого, сажусь в карантин, сижу в карантине. Пятый или седьмой день карантина мне звонит агент и говорит, что они понимают, что ты не выходишь из карантина в нужный день съемок. То есть придется как бы, ну, эту роль они тебе не могут дать. Да, они, конечно, могли бы дать тебе какую-то маленькую что-то, но ты им нравишься, и они хотят тебя оставить на второй сезон. Ну, я думаю, что это, конечно, обычная фраза, как бы, we like you very much, but we call you back, да, что все. Роль как бы потеряна, проект потерян, я лечу домой, весь в расстроенных чувствах, прихожу в себя какое-то время, как бы об этом забываю, о том, что проще так сделать, забыть, чтобы не… Потом приходит май, весна, и агент говорит, вот, они хотят тебя на второй сезон, на большую роль, весь сезон, каждый эпизод, каждая серия, вот, пробы, то есть на него уже нужно попробоваться еще раз. Присылают пробы, я делаю пробы и жду. Томительное ожидание. Ожидание, ожидание, месяц. Тут понимаешь фразу «ожидание смерти подобно», да, что ты не можешь ничего другого делать. Ты не можешь ни о чем другом думать, ты не можешь ничем другим заниматься. Ты занимаешься, конечно, но как бы автоматически, да. Ты вот живешь вот там, этим ожиданием. Звонит агент. Она, конечно, сыграла со мной такую шутку. Она говорит, звонит мне, у меня останавливается дыхание, все. Потому что она обычно не звонит, да, мы переписываемся. Говорит, привет, у меня такие новости. К сожалению, тебе не дали роль, да. Я шучу, ты ее получил. Говорю, ах ты, сволочь, про себя думаю, да? И тут опять начинается то же самое. Мне нужно в какой-то день приехать определенно, я получаю, и, опять же, все еще ковид. Но я успел получить визу в, все нормально, прилетел, и вот… Да, это было, наверное, пять месяцев где-то провел в Ирландии. Потрясающая страна, потрясающая природа, но я бы не смог там жить, потому что погода меняется вот так, каждые пять минут. Ты оделся, у тебя дождевик, у тебя все это, ты вышел, идет дождь, через пять минут солнце. Пять минут? Опять? И вот так, они говорят, у них поговорка есть. Если вам не нравится погода, подождите пять минут. И вот как бы я обожаю дождь, мне нравится такая погода, но когда это через каждые пять минут меняется, это невозможно. А пробыл там пять месяцев, потому что, опять же, ковид, им было проще нас всех держать там, чем ты влетишь туда, прилетаешь обратно, у тебя опять карантин. Да, то есть обычно было бы так, потому что у меня две недели съемок, к примеру, каждый день, там, исключая выходные, потом у меня, не знаю, недели, две недели перерыв. В это время было бы им проще и дешевле купить мне билет обратно в Чехию и потом обратно в Ирландию. Чем держать меня там? Но зато были огромные плюсы. Можно было попутешествовать по стране, можно было узнать остальных своих коллег ближе, потому что каждый все равно снимается в каком-то разном… Там, storylines несколько, да, истории. Там кто-то там, кто-то там, кто-то там. И так бы были разбитые группы. А так у нас было… Мы жили в одном здании все. И всегда все ходили куда-то. Ну, не всегда, но на какие-то мероприятия, куда-то еще, там, в парк, там, ну… поиграть в какие-то игры, то есть был очень такой сплоченный, сплоченный коллектив. Это было очень классно.

Как вы считаете, почему в самом начале войны так мало актеров выступило против нее и уехало?

— Не каждый может уехать. То есть я из тех, кто… Я не буду никого судить за то, что человек не уехал, да. Мне кажется, я просто не имею морального права на это. Я сижу здесь восьмой год, с документами, с работой, у меня все хорошо. Да, я буду, ах, вы такие, не уехали, вот такие вы сволочи, да, поэтому поддерживайте режим и так далее. Если бы я сам бежал от мобилизации, без денег, пробираясь там через Верхний Ларс или какие-то еще вещи, да, и там у кого-то там ночевал бы на диванах у знакомых где-нибудь в Грузии и так далее, и пробирал… Тогда бы я имел право говорить что-то, кого-то осуждать за то, что они уехали, не уехали. В данной моей ситуации я считаю, что не имею права. Поэтому в этом плане я не буду говорить, что вот, такие плохие, не уехали. Нужно было уехать. Все, кто против, они уже уехали. Ну, это не так. Я считаю, что если ты открыто не поддерживаешь, если даже ушел во внутреннюю миграцию, или как-то ты можешь помогать, все равно, огромное количество украинцев, они же в России тоже, да, ты можешь помогать им, если ты открыто выступаешь, да, если ты рупор пропаганды, как, я не знаю, какие-то певцы, какие-то музыканты, актеры, Машков, к примеру, да, тут ты уже соучастник, я считаю, можно оправдываться, наверное, что у меня театр, у меня труппа, мне нужно это, но, наверное, вот они, такие вот приходят в жизни выборы серьезные, после которых жизнь идет либо так, либо так. Конечно, это тяжело сделать, какой выбор, когда тебе с одной стороны сулят деньги, и у тебя будет все в порядке, во всяком случае пока эта власть, да, у власти, или она пока не передумала, да, либо ты будешь в опале, либо тебя посадят, либо тебе придется эмигрировать, да, тебе придется начинать все заново, без языка, без каких-то этих, да. Опять же, у меня язык английский, я знаю, что я как бы не пропаду, в принципе, в любой стране, хотя бы в плане коммуникации, да, а в России у многих, там, даже коллег, да, ну, как бы, это…

Вы снимаетесь с немцами, англичанами, украинцами. Чувствуете ли вы на себе, что к русским сегодня изменилось как-то отношение?

— Я не могу говорить за всех, отношение к русским изменилось. Я могу говорить за отношение ко мне. Ко мне отношение, во всяком случае в моем комьюнити, отношение ко мне не изменилось. Нет, никак. Даже наоборот, меня спрашивали, как ты, как вообще, да, как там у тебя кто-то, родственники, друзья, да. То есть все понимают, да, что, ну, и все, кто меня знает, и знает, что я как бы, ну, ни секунды не поддерживаю то, что происходит. И, на самом деле, когда, опять же, только все началось, Prague Shakespeare Company, они у себя выставили в Facebook, что как бы, вот, мы принимаем украинских актеров, приезжайте, ну, кто в Чехии, да, кто в Праге, мы как-то сможем вам помочь, как-то, ну, финансово, либо как-то какие-то роли и так далее. И я, на самом деле, стал переводчиком. Потому что я, в принципе, единственный, кто на тот момент был, ну, как бы, из, знание русского и английского, да, на хорошем уровне, чтобы переводить. И я вот стал переводчиком для местных, ну, конечно, были в основном актрисы. И набралась какая-то такая тоже, там, не знаю, человек 15-20 разных приехало, и я вот переводил как-то постоянно. Мы встречались, они потом делали какие-то спектакли. Вот у нас самый большой проект был в конце, ну, в середине-конце прошлого года. «Гамлет» на трех языках, если они получили грант от Европейской комиссии, и я был таким как бы посредником. Это был театр Бремена, театр здесь, в Праге, Prague Shakespeare Company и театр в Одессе. Я был посредником между театром Одессы и Прагой и Бременом. То есть у нас были Zoom-созвоны, все. Я был переводчиком, какие-то заполнения документов на сайте Европейской комиссии тоже делал, все помогал одесской стороне в этом плане. К сожалению, в спектакле сам не мог поучаствовать, но с удовольствием бы поучаствовал. Но идея была в том, что они… Сначала играют в Бремене, играют в Праге и потом везут его в Одессу, в Украину, в Одесский театр. Но не сложилось, потому что в тот момент начали Одессу сильнее бомбить. Потом была идея поехать во Львов, поехать в Ивано-Франковск, потому что там были знакомые режиссеры этого театра Одесского. Но потом вообще никуда не поехали, потому что тоже американское, британское, немецкое посольство, они выпустили, но то, что не рекомендуем нашим людям вообще никому сейчас туда ехать, как бы решили не ехать. И сыграть где-то сейчас в другом месте, на другом фестивале, и уже когда закончится война, повезти его туда. Потому что там тоже его ждали, был огромный интерес к этому спектаклю. Надеюсь, все-таки его свозят туда.

Обеспокоит ли вас то, что война с Украиной может перекинуться и на Европу?

— Конечно, особенно в начале войны это все было, особенно когда тоже здесь страны разгоняли, что вот сейчас, сейчас, сейчас, да, и Путин хочет захватить всю Европу. Сейчас, наверное, меньше. Такое ощущение, что Путин с этой войной, он развязал руки, да, и дал как бы, смотрите, мы можем решать проблемы не как раньше, да, какими-то небольшими конфликтами, какой-то геополитической гонкой, а просто вот такой вот силой. У кого больше солдат с винтовкой, тот… тот и победил. Как раньше, как в старые времена. И многим это может дать, развязать руки. А если они могут, то почему мы не можем?

Верите ли вы обещаниям Трампа, что он сможет завершить войну России с Украиной?

— За один день, конечно, нет. Но они уже сами переговорили свои слова. Кто-то там выступил, что 100 дней или сколько-то, 3 месяца и так далее. Что, конечно, такое не решить за один день, что это все равно предвыборный популистский лозунг, само собой. Но у него есть рычаги влияния и на Россию, и на Украину. На Украину просто: вы не хотите садиться за стол переговоров, мы вам перекрываем кран поставок вооружения, финансовый. Это самый главный рычаг. На Россию, я думаю, тоже есть куча инструментов влияния, санкций, теневой флот, хотя бы. Сейчас тоже я где-то прочитал новость, что какие-то корабли подпали под санкции, они просто стоят у берегов Китая, Индии, они не могут зайти в порты. Кремль перекроем вообще весь ваш теневой флот, и тогда, тогда что, да? Ну и какие-то другие рычаги. Почему еще не все санкции были применены, которые можно? Потому что вот, чтобы оставить какое-то влияние и какой-то leverage на переговорах. Поэтому, ну, все шансы есть, что он сможет хотя бы усадить за стол переговоров. Хотя бы прекратить, ну, огонь. А договариваться можно уже сидеть и… долго договариваться, ну хотя бы прекратить стрелять и остановиться, где сейчас остановились, обменяться пленными. Какие-то такие вещи.

Чего вы боитесь больше всего?

— Наверное, вот какой-то мировой войны, всех против всех. То вспыхнет везде и сразу, и начнется вот это. И когда… Ты не понимаешь, кто свой, кто чужой, кто за кого и вообще, что происходит. Потому что, опять же, через пять лет геополитическая ситуация может быть совсем другая. Китай захочет захватить Тайвань, Америке придется вписаться, где будет Россия? Может быть, Трамп и Путин созвонятся, и… Окей, Владимир, мне нужно, чтобы ты был на моей стороне. Что тебе для этого нужно? Он скажет, окей, а мне нужно, там, я не знаю… Отдай мне окончательно всю Украину, или что-то такое. То есть Америка будет воевать с Россией против этого, потом… Ну, то есть тут столько, наверное, разных вариантов. Наверное, вот этого, когда это просто какая-то спичка, и загорится везде все и сразу.