Анастасия жила в селе под Иркутском. Ей 35 лет. Ходила на митинги. Пишет антивоенные стихи. Во время мобилизации муж ей сказал, что скорее сядет, чем пойдёт убивать украинцев. Ей повезло — вся её семья против войны. Она пыталась отговаривать односельчан от похода в военкомат. Но люди боялись ослушаться власти. Говорили:«Мы ничего не можем сделать». Были и те, кто ругался и угрожал ей. В конце концов семья уехала из страны.

— Здравствуйте, команда очевидцев.

Меня зовут Анастасия. Я из села Урик под Иркутском, в России.  Была волонтёром Навального с мужем, была на всех митингах в Иркутске, когда команду Навального объявили террористами, начала писать оппозиционные стихи, но продолжала ходить по митингам. Когда началась война я пыталась сделать хоть что-то, и стала писать антивоенные стихи. 

Так получилось, что в момент, когда началась частичная мобилизация, я как раз работала на ксерокопии. И моё место работы было единственным, где в нашей небольшой деревне можно было сделать ксерокопию.

Люди приходили ко мне, чтобы отксерокопировать паспорт и военный билет. Это были те, кому пришла повестка. Их было очень много, хотя населённый пункт у нас небольшой.

Когда началась мобилизация, я была спокойна, потому что мой муж сказал, что лучше сядет в тюрьму, чем пойдёт убивать украинцев. Я знала, что он никогда не пойдёт на войну. Мы оба были против.  И, к счастью, даже моя свекровь, с которой мы жили, тоже была против. Вся наша семья была против войны с Украиной.

Когда люди приходили ко мне с военным билетом и паспортом, чтобы отксерокопировать документы и поехать туда, они нервничали. По ним было видно, что никто из них не понимал, куда на самом деле они едут. Все говорили, что едут на учение — им так сказали. Потом возник такой информационный флёр, что все, кто уехал, якобы поехали на учение, а не на войну. Все хотели в это верить, но я знала правду: они едут убивать и умирать.

 У всех, кто ко мне приходил была нервозность, ощущалась интуитивная тревога, что мобилизация — это опасно. Но вместе с тем чувствовалась беспомощность: «Мы ничего не можем сделать, ни на что повлиять, поэтому нужно просто отксерокопировать документы и пойти в военкомат».

Когда они видели моё спокойствие, они спрашивали:

— А вы не замужем?

— Я замужем, — отвечала я. 

— А вы не боитесь, что вашего мужа заберут?

— Нет, не боюсь.

— Почему?

Я отвечала: «Потому что я точно знаю, что он ни за что туда не пойдёт».

— А как так? Кто же его спрашивать будет? Вручат повестку и всё, — спрашивали они.

Я всегда говорила, что у меня есть рецепт, как не попасть на войну с Украиной. Я давала гарантию 100%. Когда спрашивали, что это за рецепт, я говорила: «Всё просто. Придёте в военкомат и скажете: “Русский военный корабль, иди нахуй”».

Ни один из тех, кто приходил ксерокопировать документы для военкомата, не осмелился сказать это там. Зато у многих находилась смелость утверждать, что я не права и «пихаю всех в тюрьму». Некоторые говорили: «Вы что, за это же можно сесть в тюрьму!»  

Я всем им объясняла что на данный момент нет такого закона и их могут только оштрафовать, но не смогут посадить, но мне не верили и настаивали на том, что всех, кто уклонится, всех посадят. Я отвечала: «Ну, выбирайте — сидеть или умереть».

Я работала практически в центре села, и почти всё село меня знало. Люди всегда разговаривали со мной — мужчины, женщины, дети. Не знаю, может, у меня такое лицо, что располагает к разговору. Все были на нервах, и они хотели поговорить хоть с кем-нибудь. Я стала этим кем-нибудь.

Они делились со мной страхами, спрашивали совета, просто приходили поговорить или иногда помолчать. Не знаю, почему это была именно я. Но в один момент я поняла: раз вы приходите ко мне, чтобы поделиться, я имею право говорить с вами.

Я начала разговаривать со всеми. Пыталась объяснять, что наше правительство пытается настроить нас против другой страны, заставить ненавидеть. Но гнев и ненависть лишают человека самого себя. Я пыталась остановить людей от этого, бороться с бесконечной пропагандой, которая лилась со всех сторон.

На тот момент она исходила уже не только из телевизора. Путину нужна была поддержка народа, особенно в начале мобилизации, и он всеми способами пытался её получить.

Я всё время говорила людям, что это неправильная война. Там погибают люди. Это не спецоперация, а война. И дальше будет только хуже.

Сначала мне не верили, потом ругались, а потом начали угрожать: что меня расстреляют, что кирпич упадёт на голову и прочие мелкие неприятности. Радовало только, что в нашей деревне ни у кого не было оружия, и расстрелять меня было некому. Но зато кирпичей, валяющихся повсюду  от  развалившихся домов было предостаточно.

Споры становились всё яростнее. Я стала слышать нарративы телевизора от людей, которых считала адекватными: «Боже, у нас выросли цены на всё, ну ничего-ничего, Европа без нашего газа замёрзнет».

Одно дело — слышать это из телевизора, другое — когда говорит человек, которого ты знаешь, и он это говорит с уверенностью, с которой его учили с детства. Самое страшное — что это говорилось со злорадством и почти с наслаждением.

Мне приходилось каждый день выходить на работу. Под конец у меня начиналась истерика. Я не боялась самой работы и не боялась маленькой зарплаты, не боялась штрафов. Я боялась, потому что чувствовала, что попадаю в трясину, где огромная куча чудовищ, которые приходят, разговаривают со мной, взаимодействуют со мной. Они анализируют меня, считывают, нападают на мои устои, они угрожают мне, они пытаются сделать меня подобной им. 

Я боялась даже взглянуть косо, потому что все знали мою позицию. Каждый раз, как я выходила на работу, я думала: вернусь ли я домой сегодня? И я не знала ответ. Но зато я всегда знала возможные варианты: от кирпича до тюрьмы. 

Спасибо что рассказываете истории. Я сейчас ничего не боюсь, и меня им не достать. В апреле 23-го я с мужем и дочерью уехала из России в Сакраменто (США). Нас тут таких много.