Время на прочтение: 16 минут(ы)

26-летняя чеченка Седа Сулейманова убита по личному приказу депутата Госдумы Адама Делимханова и похоронена за пределами кладбища как «опозорившая семью». Такой вывод в августе 2025 года озвучили правозащитники, ссылаясь на свои источники.

В 2022 году Седа сбежала из Чечни, пытаясь уйти от насильственного брака, и жила в Санкт-Петербурге. В июне 2023 года ее нашли и вернули домой. Позже в телеграм-канале омбудсмена Чечни появились ее последние фотографии: девушка сидит напротив него в закрытом платье и с натянутой улыбкой. «Ей ничего не угрожает», — уверял Солтаев. 

Больше ее никто не видел.

На Северном Кавказе семейный самосуд — системная практика, которую власти легитимизируют риторикой о «сохранении традиционных ценностей». Чеченская Республика выделяется на общем фоне как регион, неподконтрольный российским властям: по формулировке одной из героинь публикации, «наполовину иностранное государство».

«НеМосква» рассказывает, как происходили и происходят «убийства чести» в Чечне, от советских времен до наших дней. 

Рукият, Айна и Лимон: три жизни за «честь» 

Уроженка чеченского села Дышни-Ведено Хеда вспоминает историю 1987 года, которая растянулась на два десятилетия и унесла жизни всех женщин в семье Газиевых. До этого она не делилась этой историей с журналистами. «Говорит НеМосква» впервые публикует ее свидетельство.

— В советские годы убийство женщины «за честь» случались редко, и каждая такая история потрясала людей. То, что произошло в нашем селе, стало для меня самым страшным событием в жизни.

Семья Газиевых считалась благополучной: четыре брата, три сестры. Все воспитанные, ни в чем предосудительном не замеченные. 25-летняя Рукият, 19-летняя Айна и 15-летняя Лимон были красавицами села. С младшей я дружила: светловолосая скромная девочка, которая краснела от любого смущения. 

У Рукият к 25 годам брак уже распался. У Айны тоже не сложилось: она родила дочь и развелась. Лимон еще училась в девятом или десятом классе. Старшие братья разъехались по стране: один работал врачом в Пятигорске, другой жил в Псковской области, третий — в Ростове. Двое женились на русских. Младший, Тагир, остался в отчем доме с женой, детьми, сестрами и матерью. Мать была тихой, скромной женщиной. Отец, бухгалтер в прошлом, умер от болезни. 

У Рукият случилось несчастье — она полюбила своего бывшего школьного учителя, но тот женился на ее подруге. В селе, где ничего не утаишь, поползли слухи о беременности. Люди судачили, что учитель — отец ребенка, и Рукият «позорит семью».

Летом 1987 года девушка поехала с тетей на заработки в центральную Россию. Там попала в больницу. Тетя послала телеграмму матери, чтобы та приехала. Тагир, у которого уже зрели подозрения, отправился с ней. К их приезду Рукият выписали, но юноша пошел к врачу и за взятку выяснил, что сестра действительно беременна. Он никому об этом не сказал и настоял, чтобы ее везли обратно в Чечню: мол, работать все равно не сможет.

На самом деле у Тагира, как он рассказал позже, уже был план — «смыть позор» семьи. 

По приезде он ждал удобного момента. Когда мать уехала к сестре с ночевкой, отправил жену и детей к родственникам, закрыл калитку на щеколду и вошел в дом. В тот вечер Лимон готовила на летней кухне плов. 

На сестер он напал с ножом. Рукият убил сразу. Потом бросился на Айну, которая держала на руках двухлетнюю дочку. Присутствие ребенка его не остановило. Малышку он не тронул, но мать изрезал ножом. Пятнадцатилетняя Лимон увидела брата, кинулась к калитке, но ее, заранее закрытую, заклинило. Несколько секунд Лимон металась у выхода, дергала ручку, кричала. Соседи вспоминали потом ее крики: «Я ни в чем не виновата! Не убивай меня!» 

Тагир хотел убить всех троих: не стал разбираться, кто тут правый или «виноватый». В его понимании он искоренил «заразу» на корню.

Мой брат был в том доме после трагедии. Говорил, это была страшная картина: окровавленные тела, плачущий ребенок и рассыпанный рис — недоваренный плов Лимон.

Сразу после «смытия позора» Тагир зашел к тете, которая жила неподалеку. Она носила платок, надвинутый низко на лоб. В чеченской традиции это знак глубокой скорби: так головной убор носили женщины, потерявшие мужа или пережившие событие, после которого жизнь не могла вернуться в прежнее русло. «Можешь поднять свой платок, деца (тетя по-чеченски — прим. ред.), и ходить с гордо поднятой головой — я смыл позор с нашей семьи», — сказал он.

От тети позвонил в милицию и признался: «Я убил троих сестер, нахожусь по такому-то адресу». Тогда Тагир еще не знал, что Айна выжила и только притворилась мертвой. 

На похоронах семья по обычаю открыла ворота для соболезнований. Но это вызвало осуждение: «Что вы ворота открыли? Стыдно перед людьми. Сами убили своих женщин, а теперь пышные похороны устраиваете». Ворота закрыли, Газиевы тихо похоронили дочерей.

Жизнь в селе замерла. Мы старались лишний раз не появляться на улице. Мать убитых девушек никуда не ходила — от позора и нестерпимой боли. Она замкнулась, слегла. Выжившая и выздоровевшая Айна ухаживала за ней.

Перед судом уважаемые односельчане, включая старейшин, подготовили письмо с просьбой смягчить наказание Тагиру или вовсе его оправдать. В нем говорилось: он действовал во имя чести, в состоянии аффекта. Инициативная группа обходила дворы, собирая подписи. Зашли и к нам. Даже в советское время, когда такие убийства считались уголовно наказуемым деянием, на местах работала своя негласная «система»: общество оправдывало убийцу и пыталось его освободить. Многие подписали.

На последнем слове Тагир заявил: «У меня нет раскаяний. Я думал, что убил всех троих, оказалось — одна выжила. Прошу суд отпустить меня на полчаса, чтобы завершить миссию и смыть позор. Потом готов отсидеть срок уже за тройное убийство».

Суд дал ему 19 лет, но он попал под амнистию и отсидел всего четыре. В селе его встречали как героя. Родные братья были шокированы и долгие годы с ним не общались. Мать девушек вскоре умерла. Говорили, пока еще была на ногах, в память о дочерях каждую пятницу готовила плов и раздавала бедным.

Трагизм усилила посмертная судмедэкспертиза: выяснилось, что 15-летняя Лимон была девственницей. 

Тагир погиб во время первой войны в Чечне [в 1994 — 1996 годы]. Но история [«очищения» чести семьи] на этом не закончилась. 

Айна пыталась жить дальше. Сначала сошлась с бывшим мужем, он забрал ее вместе с ребенком в Ростовскую область. Там они разошлись уже окончательно, и Айна вернулась в Чечню, жила в Аргуне. Однажды вечером летом 2008 года сидела с соседками у дома. Сзади подкрался 24-летний племянник Висхан — сын Тагира. Удар топором, еще удар… Айна погибла на месте. По словам свидетелей, Висхан сказал, что пришел «завершить миссию отца».

История повторилась. Как и двадцать лет назад, делегация из села снова ходила по домам, собирая подписи — теперь за освобождение Висхана.

Хорошо помню тот день: у нас была свадьба племянника, когда мужчины пришли с готовым письмом и просили гостей поставить подписи. «Сердобольные» соседи — кто охотно, кто нехотя — подписывали, один за другим. Мы с моей сестрой отказались. «Убийца должен сидеть», — сказали мы в один голос.

Висхан отсидел семь лет и вернулся в село. Живет там же, семьи не завел. Двое других братьев Газиевых умерли от рака — люди говорили, от тяжелого стресса. Остался только четвертый брат, он уехал из Чечни. 

«Зажатые между несколькими фронтами насилия» 

«Убийства чести» — расправы мужчин-родственников над женщинами и мужчинами, которых подозревают в нарушении моральных норм и традиций. Родоплеменной уклад возлагает на семью ответственность за «проступки» ее членов. Из этой логики и выросли современные расправы над теми, кто якобы нарушил кодекс поведения. Корни уходят в адатную систему — на Кавказе и Средней Азии это традиционные правила, не зафиксированные государством как закон, но устоявшиеся, исторически сложившиеся. 

С первых советских уголовных кодексов в 1920-х годах «убийства чести» были официально приравнены к преступлениям: мотив чести перестал рассматриваться как оправдание и не освобождал от ответственности. Но убийства продолжались, просто о них старались не говорить. 

Убивать «во имя чести» не перестали даже во время войны в Чечне. Жительница Грозного Мадина вспоминает в разговоре с «НеМосквой», как в 1996 году убили ее соседку Малику — разведенную женщину с двумя детьми, работавшую медсестрой:

— Языки в селе не молчали — говорили, что она «тусуется» с боевиками. Никто ничего не видел, только слухи ходили. Когда федеральные войска вошли в район, Малику нашли мертвой во дворе дома с пулей в голове. Родственники сказали, что ее убили «федералы», но все всё понимали.

«Во время чеченских войн угроза исходила не только от российских солдат или снарядов, но и от собственных родственников. “Убийства чести” не прекратились — напротив, они продолжились на фоне хаоса и насилия. Чеченки оказались зажаты между несколькими фронтами насилия: внешним и внутренним», — писал американский исследователь Пол Мерфи в книге «Allah’s Angels: Chechen Women in War (Ангелы Аллаха: чеченские женщины на войне)». 

Читайте также: «Неприкасаемость и святость затерялись в глубине веков». Как женщины стали объектом репрессий на Кавказе и почему ситуация будет только усугубляться

Скрытая реальность 

Ежегодно в мире от «убийств чести» погибают около пяти тысяч женщин. Таковы оценки ООН. Amnesty International фиксировал такие преступления в разных странах — от Ближнего Востока до США и Канады. Россию в докладах упоминают редко, но не из-за отсутствия «убийств чести», а из-за замалчивания. 

В 2018 году «Правовая инициатива» опубликовала первое — и пока последнее на сегодня — масштабное исследование проблемы в Дагестане, Чечне и Ингушетии. С 2008 по 2017 год они задокументировали 39 «убийств чести». Лишь 14 дошли до суда, один приговор был оправдательным. 

Жертвами чаще всего становились молодые женщины — незамужние или разведенные, реже замужние. «Это в основном дочери, сестры, жены, племянницы, падчерицы», — те, кто жил под одной крышей с будущими убийцами, говорится в докладе. В трех случаях из 39 убиты были мужчины. 

— Честь семьи на Кавказе всегда на женщине, — комментирует общественный деятель из Чечни на условиях анонимности. — Мужчину, застигнутого с женщиной, могут побить или заставить жениться. Но женщину могут убить даже за слух или сплетню.

— Для женщин достаточно малейшего повода или подозрения, — отмечает правозащитница из Чечни в разговоре с «НеМосквой», также попросившая не называть ее имени. — Женская репутация измеряется через «чистоту» и контроль над телом, тогда как мужская честь определяется силой и статусом. Мужчин за «честь» убивают обычно из-за подозрений в гомосексуальности. 

Официальной статистики не существует, да ее и не может быть, говорит правозащитница: случаи «убийств чести» систематически замалчиваются властями и редко доходят до суда. Ключевую роль в этом играет попустительство полиции. 

— К этому обычаю одобрительно относились почти все мужчины — и также относились сотрудники правоохранительных органов. Преступления не регистрировали, — вспоминает бывший сотрудник полиции Чечни. 

В наши дни, после усиления федерального контроля, скрывать дела стало сложнее, служебный подлог грозит уголовным наказанием самим силовикам. Поэтому если раньше «убийства чести» совершались демонстративно («Чтобы все знали: я чист, я наказал блудницу»), а публичная расправа становилась предупреждением для других, то теперь тактика изменилась: «очищение от позора» больше не афишируется. При этом, отмечает бывший правоохранитель, если преступления совершают люди, приближенные к власти, они способны заставить полицию молчать. 

Проблему сокрытия преступлений усугубляет то, что у родственников убитых нет права на публичную скорбь. 

— Если ты скорбишь, значит, не согласна с очищением, значит, кидаешь новую позорную тень на семью. Поэтому женщины вынуждены молчать и даже притворяться, что поддерживают убийц, чтобы уберечь себя и других детей. К тому же Кадыров не раз заявлял, что «позорящие» родственники заслуживают убийства, — объясняет правозащитница из Чечни. 

Все это, по ее словам, порождает «системную слепоту»: общество не видит масштабов проблемы и не способно создать инструмент противодействия.

Что говорит об «убийствах чести» ислам
В мусульманских сообществах Кавказа многие уверены, что «убийства чести» — исламская практика. Однако имам мечети в Ницце Басхан Магомадов, чеченец по происхождению, говорит обратное: 
— Человеческая жизнь в исламе считается святыней. Пролитие крови допустимо только за немногие преступления, прямо указанные в шариате, и только после суда. Казнь без судебного разбирательства — величайший грех. Такие расправы не имеют ничего общего с исламом, их нельзя оправдать. Это пережитки доисламских адатов. 
Он напоминает слова Корана: «Кто убьет человека не за убийство или нечестие [нечестивый, неблагородный поступок] на земле, тот словно убил всех людей» (Сура 5:32). 
При этом понятий «позор» или «нечистота» в исламском праве нет вовсе, отмечает Магомадов. 

От семейных убийств к государственным расправам

«Убийства чести» в Чечне вышли за пределы семьи и получили государственное измерение. Знаковым стал ноябрь 2007 года. Тогда в окрестностях Грозного за одну ночь были обнаружены тела шести убитых женщин. Это не было делом рук грабителей — деньги и драгоценности жертв не тронули.

Правозащитники тогда сочли, что это наказание за «нарушение норм поведения». А омбудсмен Чечни Нурди Нужиев заявил, что родственники имеют право убивать женщин, чтобы «смыть позор». И добавил, что власти Кадырова ведут «широкомасштабную работу по нравственному воспитанию».

Переломным моментом стал 2017 год, когда впервые прошла кампания против геев. По данным «Новой газеты», за одну январскую ночь в Грозном были убиты 27 мужчин — только за подозрение в гомосексуальности. Их похищали, держали в секретных тюрьмах, пытали, а затем передавали родственникам с негласным требованием «решить вопрос чести» внутри семьи.

Публичное одобрение со стороны власти и общества — то, что делает «убийства чести» возможным.  

— Очищение чести кажется людям естественным, поэтому не вызывает протеста. Наоборот, убийц оправдывают, — говорит правозащитница из Чечни.

Если родственники пытаются встать на защиту женщины, на них «давят все — семья, тейп, соседи». Единственным выходом становится бегство, но оно часто невозможно: у потенциальной беглянки нет ни свободы передвижения, ни денег, ни документов. Порой бежать помогают матери или сестры, но для них это сопряжено с не меньшей опасностью. К тому же полиция нередко возвращает беглянку семье, даже когда она прямо говорит об угрозе жизни. 

Попытки спасения девушек в Чечне сталкиваются с хорошо налаженной тактикой: беглянку задерживают по подозрению в краже или другому мелкому проступку, оформляют административное нарушение и на несколько часов лишают свободы. Родственники «договариваются» с полицией, чтобы ее вернули домой под обещание больше не убегать. Эту практику применяют не только в Чечне, но также в Дагестане и Ингушетии.

Показательный, но не единственный пример — дело Халимат Тарамовой, дочери одной из приближенных Кадырова. В 2021 году ее силой вывезли из убежища в Махачкале. В постановлении об отказе в возбуждении уголовного дела говорится: отец Тарамовой сообщил полиции, что его дочь лечится от наркотической зависимости и не отдает отчета в своих действиях. Он убеждал полицейских, что девушку насильно удерживают в шелтере, воспользовавшись ее состоянием. Позже связанные с чеченской администрацией люди распространили «официальное» обращение, в котором Халимат просит оставить ее саму и ее семью в покое и не распространять слухи о том, что ее притесняют. 

— Случай с Халимат показал, что защиты для девушек внутри России не существует, — говорит «НеМоскве» правозащитница Светлана Анохина. — Отследить судьбу вернувшихся сложно. Не всех убивают, но «режим» ужесточается: знаю случаи, когда девушек приковывали цепями к батарее.

«Государство должно перестать закрывать глаза» 

Чеченская Республика выделяется на фоне других регионов Северного Кавказа: это «наполовину иностранное государство», считает Лена Патяева, активистка и подруга Седы Сулеймановой. Федеральные структуры — Следственный комитет, уполномоченный по правам человека, Совет по правам человека при президенте — формально сохраняют власть, но на практике не могут работать на этой территории: «Они в этом расписываются, когда снова и снова перенаправляют обращения в Чечню».

«Формально у федерального СК есть власть над региональным, но реально про нее предпочитают не вспоминать ради сохранения дипломатических отношений с кадыровским режимом. Логика, вероятно, такая: что значат жизни каких-то там девушек по сравнению со спокойствием империи?» — заключает активистка.

Все эти факторы делают «убийства чести» в Чечне особым феноменом, считает чеченский юрист, попросивший об анонимности: «В отличие от других республик Кавказа, здесь они встроены не только в традицию, но и в государственную систему, что практически исключает внутренние механизмы защиты».

Решение проблемы требует работы с общественным сознанием, говорит правозащитница из Чечни: «Нужно объяснять, что жизнь человека важнее, чем так называемая “честь семьи”». 

Также нужны кризисные центры и приюты. Они есть, но их и мало, их работа осложнена бюрократическими барьерами, риском давления со стороны местных властей, клеймом «иностранного агента» и хроническим дефицитом финансирования, объясняет Светлана Анохина. Большинство находится за пределами Северного Кавказа, адреса не разглашаются в целях безопасности, что делает доступ к помощи ограниченным. 

Но главное, убеждена анонимная правозащитница из Чечни, государство должно перестать закрывать глаза на такие преступления, обязательно расследовать их и наказывать убийц. 

Пока власти сами остаются акторами насилия, говорить о переменах трудно, комментирует чеченский юрист: 

— Вопрос таких убийств не только в адатах и стереотипах. Когда руководство региона само покрывает или организует такие расправы, любые разговоры — пустой звук. 

---

Хеда уже давно не живет в Чечне, но каждый раз, приезжая, навещает могилы трех сестер Газиевых.

— Для меня самое больное, что их забыли, — говорит она. — Могилы стоят без ухода, никто их не навещает, а ведь каждая из них была человеком. Я рассказываю эту историю, чтобы их помнили. Ситема часто защищает не слабых, а сильных. И неважно, кто эта сила — старейшины, мужчины или государство. Пока традиции ставят выше человеческой жизни, убийства будут продолжаться. И никакие законы не помогут, а могилы будут забывать.

Иллюстрации сгенерированы с помощью ChatGPT