Анна Кошкина: «Мои родители стали зэтниками»

Анна Кошкина  — оперная певица. Родилась в России, училась в ГИТИСе, последние 10 лет живёт и работает в Италии, выступает в европейских театрах и занимается образовательными и антивоенными проектами.

Кошкина открыто участвует в акциях против войны и в поддержку прав женщин и квир-сообщества. В интервью «Очевидцам» – о том, как война отразилась на отношениях с родителями и друзьями, почему молчание становится формой согласия и как работает антивоенный активизм. Также мы говорим с Анной об эмиграции, положении ЛГБТ-людей в России и о том, как культуру превращают в инструмент пропаганды.

Расскажите о себе.

— Меня зовут Анна Кошкина. Я оперная певица. Я родилась в России, выросла в Москве, училась в ГИТИСе, потом переехала в Италию. И сейчас я живу здесь уже 10 лет. Работала в театрах, преподавала, делала многие разные интересные проекты по образованию для детей, для взрослых. Очень много моих студентов поступали в консерватории по всей Европе. И сама, собственно, тоже работала во многих театрах в Европе в основном, выиграла много конкурсов.

Я всегда была пацифисткой, всегда была ЛГБТ-активисткой с достаточно раннего возраста. Всегда была феминисткой. И до переезда моего в Италию, ну, наверное, лет 17—18 точно, сейчас мне уже 35 и как бы я уже достаточно давно в этой теме. И какое-то время назад я поняла, что быть только музыкантом меня как бы лимитирует, то есть мне в этом тесно. И я стала более открыто говорить о своей позиции.

Часто искусство, которое связано с оперой, позиция оперы, она стоит как бы вне политики, поэтому вне политики, вне каких-то социальных даже острых вопросов. Если раньше это было совсем не так, то сейчас, к сожалению, это так. То есть это такой вид театра и искусства, который, ну, как бы направлен на такое люксовое что-то, да, на такие высшие слои общества, которые понимают, что такое глубокое искусство оперное, да, и разбираются в истории.

Но мне хотелось бы дать чего-то, наверное, более живого, более яркого, более актуального на данный момент. Поэтому я стала заниматься разного рода активизмом, в том числе вести свой канал, свой блог. Буквально я начала, я посмотрела недавно. Первый пост я выложила 30 декабря 2025 года. А вы знали, что в Библии чётко сказано, что одна страна может напасть на другую страну, если первой угрожает захват НАТО, которая хочет сделать всех детей геями?

Как полномасштабное вторжение России в Украину повлияло на вашу жизнь?

— Сейчас, когда я об этом задумываюсь, я понимаю, что моя жизнь была поделена на до и после, потому что я никогда не жила в таком ощущении полного хаоса до этого. В ощущении отчаяния того, что каждый день кажется, что вот-вот закончится, и это не заканчивается. Поэтому ощущение такого национального ПТСР, частью которого я стала. Поэтому, да, могу сказать, что моя жизнь была три раза поделена на до и после. До и после переезда в Италию, до и после пандемии и до и после начала войны.

Вы уже давно живёте в Италии. Почему эта война стала для вас такой личной?

— Ну, это не может касаться не напрямую ни одного человека в мире. И уже не говоря о том, что это касается русских. Во-первых, у меня русский паспорт. Я гражданка России. Я как была русской, так я и останусь. Даже если я паспорт поменяю, я всегда буду русской, которая родилась в России, выросла в России, училась в России, у которой там остались друзья и родственники. Этого никогда не отнять. Даже если поменять паспорт, даже если сказать: «Я никогда больше не хочу иметь ничего общего с Россией», всё равно, ну, ты всё равно остаёшься русским. Это первое.

Второе. Любой человек, который находится в нашем мире, соединён в любом случае со всеми войнами, которые происходят и которые происходят на территории России и на территории любых других государств. Поэтому говорить о том, что это кого-то не касается, ну, извините, это касается всех. Это касается абсолютно всех, тем более тех, кто непосредственно участвует в этом. Даже если я конкретно не участвую в военных действиях, будучи русской, это меня касается в любом случае.

Взаимоотношения изменились, конечно, особенно с теми, кто из Украины, потому что я понимаю — есть определённый отпечаток наший национальный на каждом русском человеке. Поэтому, к сожалению, с некоторыми моими друзьями я перестала общаться — с теми, кто, например, из Украины. И я могу это понять, и я это уважаю. Но очень много изменилось даже с тем, что я не могу общаться с многими своими родственниками и друзьями из России, потому что наша позиция крайне разная.

И я с моей стороны не могу принять того, что людям нормально то, что происходит сейчас в России и что происходит война. Я не могу этого понять, принять и сказать, что мы этот разговор поставим на паузу и будем говорить о погоде. Я этого не могу. Поэтому, как бы, к сожалению, со многими друзьями, родственниками просто перестали общаться. Перестали общаться. Нет какого-то коннекта, нет связи, и от этого больно и грустно. Это первое.

Потом как профессионал — к сожалению, было несколько моментов, когда я не могла работать, потому что я русская. Не могла работать не потому, что я не хочу, а потому, что, например, говорили: «К сожалению, вот меня, например, в прошлом году позвали петь в Латвию. И когда они узнали, что у меня русское гражданство, мне отказали». То есть они меня сами позвали петь в Латвию. Но, когда выяснилось, я уже послала паспорт, свои документы, чтобы они мне оформили поездку, а они сказали: «К сожалению, мы должны отказать вам в выступлении».

Там было большое выступление с оркестром, интересный очень концерт с красивой, интересной программой. Сказали: «Мы, к сожалению, вас пригласить не можем, потому что у вас русский паспорт». Вот поэтому вот так. И было несколько таких случаев, не только связанных с Прибалтикой, но и в Италии, и в Германии тоже были и отказы, и неприятные разговоры. Хотя у меня абсолютно антивоенная позиция.

И я не раз говорила в разных соцсетях о том, что у меня антивоенная позиция, я абсолютно против режима, и я пацифистка. Но тем не менее просто из-за того, что у меня русский паспорт, были такие проблемы, да? То есть и в социальном плане, и в плане профессиональном, и в плане неудобств какого-то комфорта, которого мы лишились, — то есть очень на многое повлияло. Просто буквально каждый аспект моей жизни.

А что ты гонишь на Россию, если ты не живёшь в России? А что ты гонишь на Россию, если ты живёшь в России? А что ты гонишь на Россию, если ты русская? А что ты гонишь на Россию, если ты не русская? А что ты гонишь на Россию, если у тебя гражданство России? А что ты гонишь на Россию, если у тебя двойное гражданство? В каких антивоенных инициативах и проектах вы участвуете? Какой фидбэк от них получаете?

— В начале войны, буквально первые несколько дней, когда началась война, мне позвонил директор консерватории и спросил, хочу ли я участвовать в концерте за мир с моей коллегой из Украины, её зовут София Чайка, он спросил меня: «Хочу ли я участвовать в серии концертов за мир». Я сказала: «Конечно, хочу». Потому что я сама думала, как бы организовать подобный концерт. Ну, конечно, с помощью консерватории это было и намного проще, и намного масштабнее. Первый концерт, который мы сделали, он был в Пантеоне, кстати, на 8 марта.

Когда мы сделали этот концерт, это было событие огромного масштаба. Мы пели с оркестром консерватории несколько дуэтов, и концерт был полностью посвящён миру. Да, миру между Украиной и Россией. На тот момент формулировалось это именно так: не против войны, а за мир. В рамках этого концерта были ещё другие концерты. Например, мы пели в парламенте, в Камере депутатов это называется. То есть мы пели во многих очень важных политических локациях и исторических локациях в Риме.

И было огромное освещение этого события. То есть нас показывали по национальному телевидению, нас показывали по местному телевидению, о нас писали в газетах, о нас писали самые крупные СМИ — о нашем дуэте и о том, что мы поём за мир. И я считаю, что на тот момент это было очень важно — показать, что артисты выступают вместе, держась за руки и исполняя дуэты, произведения за мир.

Потом мне позвонили из театра Систина в Риме и предложили петь роль Магдалены и делить её с, опять же, с моей коллегой из Украины. И мы выходили в дуэте между Петром и Магдаленой, укрытые нашими флагами: я — русским флагом, она — украинским флагом. И мы пели дуэт после того, как уже схватили Христа, да, и перед его распятием.

То есть мы пели дуэт на сцене театра Систина, и сзади нас, там, где сидит оркестр, там была проекция кадров из Бучи, с войны, разных милитаристских кадров, фотографий. Они проецировались на экран во время нашего дуэта.

Опера — это универсальное искусство, и да всё-таки можно говорить о национальных школах? Чем русская опера отличается от итальянской?

— Есть несколько основных школ и направлений вообще мировых в опере. Есть, конечно, итальянская школа, которая считается классической, потому что опера здесь родилась, много лет писалась только на итальянском языке опера. Даже если выпускалась опера в других странах, всё равно было принято писать её на итальянском языке. Есть итальянская опера, есть французская опера, которая чуть-чуть позже начала развиваться, и там свои особенности. Есть опера немецкая и есть опера русская. Это вот четыре основных направления.

Если мы говорим об образовании именно как о школе преподавания, о школе наследия нашего, постсоветского, я бы так сказала, то самые главные моменты в том, что у нас в вузах нет деления на разные стили оперные. Если в Италии есть, например, барочная опера, есть опера классическая, есть камерное искусство, есть современная опера — в итальянской школе, если ты поёшь барокко, то ты поёшь только барокко. Если ты поёшь оперу, ты поёшь только оперу. Если ты поёшь камерную музыку, ты поёшь только камерную музыку.

У нас только в ГИТИСе, вот я училась в ГИТИСе, у нас только в ГИТИСе есть разделение на мюзикл и оперу. Если мы говорим об оперном жанре, то всё-таки итальянская опера занимает первое место. Потом, я бы сказала, Франция, Германия и потом только Россия. Всё-таки законодатель школы — это Италия. И всегда ей будет Италия, потому что здесь традиция, которая передаётся.

Поэтому, ну, конечно, не могу сказать, что русская опера как-то я её считаю более каким-то низким жанром. Нет, однозначно нет, потому что Мусоргский, Чайковский, Рахманинов, Римский-Корсаков — это столпы, это композиторы, которые имеют огромное влияние, в том числе, на мировую музыку и на мировую оперу. Нельзя сказать, что это не великое русское наследие, но тем не менее оно вписывается в общую картину культуры, как и любое другое искусство, как там живопись или скульптура.

Как думаете, может ли искусство быть способом легитимизации имперского мышления и войны?

— Ну, я, в принципе, считаю, что искусство, конечно, очень многие страны используют как оружие, и это оружие мягкого действия, но очень сильного воздействия. Любое искусство можно интерпретировать, во-первых, в свою пользу. И очень многие страны этим пользуются. Сейчас, конечно, Россия с позиции такой имперской власти и имперской позиции, империализма, она продвигает русскую культуру.

Я это вижу в том числе за границей, когда сюда приезжают русские музыканты и русские дирижёры, и это подаётся как «вот мы». Но тем не менее, я считаю, если мы берём исторический слой культурный, как опера, например, или симфоническая музыка, то в данный момент абсолютно некорректно использовать историческую музыку, такую как, ну не знаю, «Жизнь за царя», да, например, «Иван Сусанин» в контексте того, что как это делали, например, в советское время — это была одна из главных опер, которую продвигали как идеи советских идеалов.

Точно так же, если мы сейчас будем брать оперу, написанную до революции, и использовать её как такой рычаг давления на умы и использовать её в своих корыстных целях, ну, я считаю, это просто неэтично.

После начала полномасштабной войны изменилось ли в мировом оперном мире отношение к русскому репертуару?

— Зависит очень сильно от страны. Например, в Италии не могу сказать, что какое-то есть негативное отношение к русскому репертуару. Очень многие театры, в том числе Ла Скала, сделали несколько премьер, то есть открытие сезона, например, с операми «Борис Годунов», да, было несколько лет назад, и уже на тот момент война началась. Поэтому в Италии с этим проблемы нет.

В Италии любят русскую культуру. Здесь очень многие люди говорят на русском языке, изучают русский язык в институтах, в школах. Это популярное направление — изучать русскую литературу, изучать русский язык. Поэтому итальянцы относятся, как хорошо относились к русской культуре, так хорошо и относятся в отрезке общей мировой культуры. Да. Не то, что русская культура самая лучшая на свете, а все остальные не очень.

Но тем не менее итальянцы в принципе очень читающая и культурная нация. Русская литература здесь крайне популярна, я думаю, потому что она схожа по философии и по атмосфере с итальянской литературой, да, с их великими, там Умберто Эко, например. Наше всё-таки мышление чем-то с ними вот это вот, как бы сказать, глубокое философское, оно им очень импонирует и отвечает их вкусовым предпочтениям. Поэтому здесь русская культура очень уважаемая.

Но я знаю, что в других странах, к сожалению, многие спектакли русские отменялись. Когда началась война, особенно первый, второй год войны, запрещали ставить русские оперы, запрещали на русском языке проводить какие-то концерты, запрещали симфоническую, в том числе, музыку. Сейчас немножко отменяют, но намного меньше, чем в начале войны. И вот там первый, второй год.

Сейчас популярно в Италии: Палестина, Иран. Сейчас Россия и Украина отошли на второй план. Об этом уже мало кто говорит. И, в общем, к сожалению, непопулярно, да. Как мода прошла. Мода прошла, в том числе на то, чтобы быть обозлёнными на Россию.

Как вы относитесь к коллегам, которые остаются в России и продолжают выступать для российской публики?

— Если я отвечу честно и откровенно, положа руку на сердце, я отношусь негативно к моим коллегам, которые не высказываются против войны, которые поддерживают режим, которые поддерживают современную российскую власть. Я считаю, что это трусость и не очень высокие моральные ценности. Но как человек я могу понять: у кого-то семьи, у кого-то мамы, у кого-то папы, у кого-то дети в России, кому-то нужно ездить делать документы, кто-то просто боится.

И я это могу понять. Я не то чтобы говорю, что каждый должен выйти с плакатом и озвучивать свою позицию. Не каждый просто может это себе позволить. И не каждый на это способен. Я говорю о тех, кто на моём уровне находится, кто не имеет какой-то безумной популярности. Люди, которые имеют безумную популярность, их я 100% осуждаю, потому что если ты молчишь, значит, ты согласен. Для меня это вот так.

Я, например, не смогла молчать. Я делала несколько концертов в поддержку мира и делала протесты в Риме в поддержку артистов, которые были арестованы. И я не могла молчать как в начале войны, так и сейчас не могу молчать. Я просто понимаю, что это выбор, и все мы его делаем. И у всех у нас есть семьи, у всех у нас есть какая-то недвижимость. У нас у всех есть проблемы, у нас у всех русское гражданство.

Да почему люди, которые находятся за границей, всё равно предпочитают не высказываться, которые имеют достаточно высокое положение и социальное, культурное влияние? Почему они не высказываются? Я не знаю. Могу предположить, что у них есть какие-то на это весомые причины, но я всё равно это в глубине души осуждаю.

Какой смысл в антивоенных выступлениях вне России?

— Во-первых, в России что-либо подобное делать просто опасно. Поэтому любое там антивоенное высказывание или тем более выступление на сцене пресекается настолько, насколько это возможно, и люди оказываются за решёткой. Поэтому высказываться там просто сейчас, на данный момент, нереально. Мы все знаем о последствиях. Поэтому люди, которые находятся за границей, должны показывать своё отношение к происходящему.

Потому что очень многие люди, которые остались в России и имеют антивоенную позицию, и я это знаю по своему блогу, несмотря на то, что я его веду совсем недавно, тем не менее, люди мне пишут благодарности за то, что они видят, что есть ещё кто-то, кто тоже имеет антивоенную позицию. Потому что если даже люди, находящиеся в безопасности в другой стране, не будут говорить о своей антивоенной позиции и позиции против современного российского режима и против вообще всего того, что происходит в России, — не только я имею в виду войну, но и, в принципе, очень многие события.

Если люди даже из-за границы молчат, то каково людям, тем, кто оказались в таких обстоятельствах в России, когда они заперты в этой позиции? Очень многие люди мне пишут благодарности, потому что они чувствуют, что они заперты, как в клетке, среди людей, которые имеют провоенную позицию, и они не знают даже, как можно открыть рот и сказать о своей позиции, потому что как только они это скажут, они будут находиться в опасности. Поэтому они вынуждены молчать и терпеть.

А люди, которые находятся за границей, которые молчат, они просто показывают своим молчанием, что это норма. Мы все в таком положении, и мы ничего не можем изменить. Но я абсолютно не считаю, что мы не можем ничего изменить, потому что я поделилась своим постом, своими мыслями, своей антивоенной позицией. Я спела концерт, я показала, что я против. Вы это увидели. Нас с вами увидел третий человек. Этот третий человек поделился со своими друзьями. Эти друзья поделились со своими друзьями.

Эта мысль о том, что условно война — это плохо, о том, что у нас антивоенная позиция, о том, что есть другие люди с другой позицией, она распространилась на большое количество людей. Эти люди на это посмотрели, решили, что я буду тоже против. Нас стало больше. И таким образом я не говорю, что там свершилась революция, но хотя бы те люди, которых это коснулось — наше искусство, наша журналистская деятельность, просветительская деятельность, антивоенная деятельность…

Как я, как представитель тоже ЛГБТ, который говорит о том, что нормализует, например, персон ЛГБТ и снимает с них какую-то демонизацию, когда мы стали об этом говорить на большую широкую аудиторию — даже если три человека изменились, это уже победа. Даже если один человек изменился. Поэтому даже если меня будет смотреть один человек, и ему это будет попадать в сердце, его это будет поддерживать, я буду продолжать это делать.

Потому что я понимаю, что мы не можем остановить войну, но мы можем запустить процесс другого мышления, другого отношения тем, что мы об этом говорим. Поэтому мне кажется, что это очень важно. И то, что нас обесценивают… Ну, обесценивают, потому что, как мне кажется, сами себе не могут позволить говорить то, что говорим мы. Поэтому для себя они сами себя оправдывают.

Ну, ты там сказала или там спела концерт против войны. Ну и что? А и что? Что-то изменилось? Ну, значит, я могу сидеть на попе ровно и ничего не делать, потому что от того, что ты этого не сделала, ничего не изменилось. Я же не увидел конкретный результат, значит, ничего не изменилось. Значит, я могу точно так же продолжать сидеть дома на диване, быть против внутри себя, но ничего не говорить, потому что всё равно ничего не меняется.

Нет, потому что сказала я, сказали вы, сказал он, сказал третий, десятый, и пошёл процесс изменений. Так работает активизм.

Как вы думаете, почему ЛГБТ люди стали одной из главных мишеней для репрессивных законов в современной России?

— Ну, так же просто взять людей, которые отличаются от нас, которых сильно меньше, и просто их демонизировать. Это лёгкая и простая цель. Как интересно взять людей ЛГБТ как главный таргет того, почему мы ведём войну. Это гениально. Это абсурдно, но это гениально. Мы скажем: «Давайте мы развяжем войну, потому что мы не хотим, чтобы наши дети стали геями». Гениально просто.

Ну, то есть понятно, да, что я против этого, но это же так просто — подать такую простую мысль людям. Мы сейчас будем воевать со всем миром, чтобы наши дети не стали геями. Ведь геи — это так плохо. ЛГБТ-персоны — это так плохо. Сейчас придёт НАТО и всех наших детей из девочек сделает мальчиками, из мальчиков — девочками. И вот тогда у нас демография упадёт, новые люди рождаться не будут, и нам будет нечем воевать в других наших войнах.

Ну то есть мне кажется, это гениально, это просто, и это очень попадает на узколобость мышления русского человека, который и так уже ненавидел этих геев. «Три с половиной кота», как говорят — tre gatti в Италии — этих трёх с половиной котов, которые были открытыми геями в России. Вот как можно легко попасть. Это же, ну, очень многие люди в России гомофобы.

А фобия — это что? Это боязнь. Они их изначально — нас, не их, а нас — они боялись. Вот я страшный человек? Я не думаю, я не страшный человек, я считаю. И очень много других геев, которые абсолютно не страшные. Да и ни один гей не страшный. Просто из-за того, что они не понимают, не знают, что это такое, они боятся.

А кто изначально боится — потому что у нас же, в принципе, об этом не принято говорить, это такая табуированная тема. И до войны, и до вот этих всех репрессий и так далее, анти-ЛГБТ-законов, было очень много открытых геев и лесбиянок. Ну кто говорил о том, что они… многие знали об ориентации, но никто не выходил, как, например, иностранные звёзды и не говорил: «Я гей» или «Я лесбиянка», или «Я трансперсона».

Никто этого не делал или не говорил: «Я квир-персона», или не говорил: «Я поддерживаю ЛГБТ-права». То есть было очень много открытых внутри какого-то сообщества геев и, допустим, активистов, которые об этом говорили. Но ни одной персоны медийной, которая бы вышла на телекамеру, как Эллиот Пейдж, например, сделала — вышла и сказала бы: «Я не просто вас поддерживаю, а я часть вашей культуры, я часть субкультуры, я представитель квир-сообщества». Ведь этого не было. Поэтому люди как боялись, так и продолжали бояться. И просто эта демонизация ЛГБТ-персон попала вот в этот страх. А страх почему? Потому что они не знают, кто это такие. Не знают, что это такие же нормальные обычные люди.

Чувствуете ли вы разницу в отношении к себе как представительнице ЛГБТ между Россией и Италией? В чём эта разница проявляется в повседневной жизни?

— Ну, во-первых, я уехала 10 лет назад. Тогда была совсем другая Россия, другое было отношение. Я училась в школе № 1113 в Москве. И в нашей школе учились девочки из «Тату». И когда их послали на Евровидение, у нас весь коридор в школе был полон их фотографиями. Я боюсь соврать, но мне кажется, даже была фотография поцелуя. В любом случае все знали вот эти «Хуй войне» и так далее. Это было абсолютно нормальным, и наша школа ими гордилась.

У нас очень много училось знаменитых людей, но «Тату», конечно, были самыми популярными и самыми известными. И вот вы можете себе представить сейчас, чтобы в школе повесили двух лесбиянок? И это была не одна фотография, это был весь коридор. Весь коридор школьный был с их фотографиями. Поэтому я уезжала из другой страны. Я не уезжала из страны, где ЛГБТ-персоны были запрещены.

Несмотря на это всё, гомофобия была очень сильной, потому что квир-персоны, ну, они в основном в лучшем случае высмеивались, в худшем случае преследовались даже без законов против ЛГБТ. И когда я уезжала, я помню свои ощущения: если я говорила напротив кого-то: «Я лесбиянка», то это был вызов. Это была всегда борьба. Я должна была всегда оценить: а безопасно ли это? А безопасно ли сказать этому человеку? А безопасно ли в рабочем пространстве сказать: «У меня есть девушка»? А безопасно ли какому-то моему другу открыться?

Это всегда было даже не два раза подумать, а 50 раз подумать, прежде чем сказать о том, что я представитель квир-культуры. Уже не говоря о том, что в каком-то академическом пространстве я, как оперная певица, я просто об этом не могла сказать. В ГИТИСе, например, с этим было всё о’кей. Но в других — допустим, если бы я училась, я думаю, в Московской консерватории, а не в ГИТИСе, что более консервативно, потому что всё-таки там актёры, режиссёры и так далее, я, скорее всего, не могла бы этого сказать.

Был страх, был постоянный страх. Сейчас этот страх вырос в тысячу раз. Я вот в прошлом году возвращалась в Россию, и я помню этот постоянный страх. Я должна была постоянно оборачиваться, постоянно фильтровать, что я говорю, не сказать ничего лишнего, ни каким своим видом показать, что я представитель квир-культуры.

Когда я уезжала, я могла там волосы в синий покрасить и носила очень короткую стрижку. Сейчас у меня отросли волосы, но тогда я носила экстремально короткие волосы. И я помню, когда я приехала в Рим, я сдавала экзамены в консерватории, и я нашла гей-бар, который называется Coming Out. Он прямо напротив Колизея находится. Вот выходишь из него — и Колизей. Можно сидеть в летнем кафе и пить кофе, смотря на Колизей. В гей-баре.

Для меня было это просто чем-то невероятным даже 10 лет назад. Когда я зашла в этот бар, я боялась: сейчас меня кто-то увидит, меня сейчас кто-то осудит. Я вот так вот, при том что я очень смелый человек, я вот так вот зашла. Бар в Италии — это не про то, где пить. Бар — это туда, куда приходят с семьями пить кофе, есть круассаны. В основном бар в Италии с утра открывается в 6:00 утра, и там пьют кофе и едят круассаны. Это такое место, где люди завтракают.

И я помню, что я сидела за этим столиком с этим несчастным капучино, вот так вот вся дрожала, что меня сейчас кто-нибудь увидит. Я понимаю, что всем всё равно. Меня никто не знает. И это здесь нормально. Но вот это вот укоренившееся ощущение бесконечного страха за то, кто ты есть, — вот это была огромная разница.

Я помню, что зашла семья, две лесбиянки с детьми в колясках и с родителями. Это был такой шок культурный невероятный, что это было спокойно. Они зашли, взяли кофе, какие-то печеньки, круассаны, выпили кофе, пошли дальше. Напротив Колизея открытый бар. Открытый. Я когда в Москве ходила, естественно, в гей-бары — это был закрытый бар без вывески, там фейс-контроль, туда просто не придёшь, тебя должен кто-то провести.

Как ваша ориентация отразилась на ваших отношениях с родителями?

— У меня гомофобные родители. Гомофобными родителями мои стали после того, как я открыто сказала, что я лесбиянка. Конечно, я ей всегда была, но после моего каминг-аута родителям… Папа, кстати, у меня грузин, он относится более-менее нейтрально, сказал: «Главное, чтобы тебе было хорошо, и я буду счастлив». А моя мама — ужасная гомофобка. Если вы можете себе представить человека, который плохо принял каминг-аут — это моя мама. Вот всё с выдиранием волос, катанием по ковру, в том числе оскорблениями, которые продолжаются до сих пор. Поэтому они максимально гомофобные. И я на это уже никак не реагирую. Я не завишу от родителей, очень давно переехала.

Насчёт антивоенной позиции моей — к сожалению, с моими родителями большой конфликт на этот счёт тоже, потому что мои родители воспитывали меня в идеалах культуры, в идеалах литературы. У нас читающая семья, мы постоянно говорили о литературе, о музыке. Мы менялись книгами, мы говорили всё время о каких-то важных темах. Я помню, что просто такой красной линией моего детства был разговор с моей мамой, например, о том, что цвет нации покинул Россию.

И как жаль, что лучшие умы, лучшие таланты уехали за границу, потому что в России было очень сложно жить. И вот у них был конфликт с властью до революции. Потом там про ссылки Пушкина мы говорили всё время, про Лермонтова, про Солженицына, про то, как сложно было, например, Шостаковичу, про Ростроповича и Вишневскую, которых лишили гражданства.

И растя в этом, мне было невероятно сложно понять, каким образом мои образованные родители с несколькими высшими образованиями стали зетниками. Вот просто такое ощущение было… мне такая мысль в голову приходит, что то, что модно, то, что говорит большинство людей, то говорят мои родители. То есть если говорится по телевидению, по телеканалу «Культура» условно, что Сталин был ужасным человеком и тираном, и было при нём много репрессий, смертей и так далее, это было плохо — тогда вот мои родители говорят: «Это было плохо».

Если через минуту по этому же телевидению скажут: «А вот при Сталине мы-то хорошо жили, и репрессии были правильные, и людей убивали за дело» — они скажут: «За дело». Почему? То есть мне кажется, вот нам прививали совершенно другое мышление. Мне прививали критическое мышление, мне прививали ощущение того, что я должна сомневаться во власти. Я должна сомневаться: а делают ли они правильные вещи? А правильных ли людей они арестовали? А по закону ли это сделано? И это привили ведь мои же родители мне. Вот в чём интерес мой. Как так получилось, что телевизор оказался важнее их же собственных ценностей, которые они нам прививали, и оказался важнее детей?

Вам удалось сохранить общение с родителями?

— Ну, мы общаемся условно о погоде. О погоде, о моей собаке. Ну и всё, и темы закончились, потому что, к сожалению, всё остальное пропитано или моей сексуальной ориентацией… Потому что ориентация — это, как вы понимаете, не только то, с кем я сплю. Как у нас любят говорить: то, что там происходит за закрытыми дверями, нас не интересует. Так это не за закрытыми дверями. Это часть моей идентичности.

Это то, как я себя ощущаю, то, как я одеваюсь, то, как я говорю, с кем я говорю, с кем я дружу, какое у меня мировоззрение, куда я езжу, куда я хожу. Вот, например, вчера я была на протесте 8 марта в Риме. И часть моей группы, с кем я ходила — это итальянские активисты, ЛГБТ-активисты, которые мне помогали в том числе сделать здесь протесты в поддержку Навального. И я была частью группы с ними. Я, например, об этом рассказать не могу, потому что я знаю, что будет скандал. Я об этом не говорю.

Поэтому, несмотря на то что я уже взрослый человек, мне кажется, каждый человек, даже если ему 70 лет, если бы его родители были живы, хотелось бы иметь с ними тёплый контакт и связь, понимание друг друга. Просто хочется по нашей человеческой природе иметь хорошие отношения с родителями. И я знаю, что это просто проблема поколения нашего, особенно миллениалов.

Мне кажется, что эта связь с родителями по поводу антивоенной позиции у многих… но в основном антивоенная позиция и для, конечно, представителей ЛГБТ-культуры, она просто нас разделила настолько с родителями, что это просто даже невозможно представить. Мне кажется, подобное было описано, например, у Булгакова в «Белой Гвардии», когда люди просто разделились настолько, что они друг друга уже не слышат, не понимают, хотя эта боль, она, я уверена, с обеих сторон.

И им больно, и мне больно. Просто дело в том, что я не могу я принять провоенную позицию. Не могу. Я просто не могу этого принять, понять. И самое главное, что они же это транслировали, что это плохо. То есть вот у меня это в голове не состыковывается одно с другим. Это тяжело.

Как вы оказались в Италии?

— Я приехала учиться. Я ещё ребёнком мечтала, что я уеду в Италию. Говорила моим одноклассникам: «Я поеду учиться в Италию». А они мне говорили: «О, звезда тут, смотрите на неё». Но вот я в Италии уже 10 лет. И когда я приехала первый раз в Рим, я просто влюбилась. Я влюбилась в город так, как влюбляются в человека. У меня было какое-то невероятное ощущение того, что Рим меня ждёт, у нас какой-то коннект, какая-то связь с этим городом.

Я вернулась в Москву после первой поездки — я здесь выиграла конкурс в Апулии. И проездом была в Риме 4 дня. И когда я вернулась в Россию после этой поездки, после конкурса, я взяла первое место. И, во-первых, было, естественно, ощущение приятное, что Италия меня приняла. И я здесь выиграла конкурс. И потом ощущение вот этого себя в Риме… мне оно так было просто невероятно приятно, мне было кайфово. Я ощущала здесь себя просто дома. И я подумала, что я хочу сюда переезжать.

Когда мне было, по-моему, 21, я училась на третьем курсе. Я училась в колледже, в музыкальном колледже в Москве, и к нам приезжал итальянский дирижёр, давал мастер-класс, и он меня пригласил, одну из всего потока студентов, которые там были, участвовать в проекте. Я поехала петь в Триесте в театре Розину из «Севильского цирюльника» Россини. И после того, как я спела роль, я к нему подошла и спросила: «Маэстро, говорю, я так хочу жить и работать и учиться в Италии, подскажите мне, куда я могу поступить».

На что он мне — позвав меня сам в Италию петь главную роль в театре — на что он мне сказал: «Да ты что, это невозможно. В Италию поступить вообще нельзя. Это так сложно. Даже мои дети не могут поступить в итальянский вуз, в консерваторию. Да куда ты поедешь, да тут в хороших консерваториях все места распределены. И надо за несколько лет до поступления платить взятки педагогам, это вообще невозможно».

А я на тот момент на итальянском не говорила ещё. Я говорила хорошо на немецком, я говорю на английском, на немецком, на итальянском. Поскольку я говорила на немецком, я решила: «Ну тогда я закончу колледж и поеду в Германию». Я, значит, поехала в Австрию, поехала в Германию. Как-то вот мне не зашло почему-то. Вот менталитет мне не пошёл. Потом там довольно сильный эйджизм в музыкальной сфере, особенно — то есть поступать, допустим, в 23, 22 года уже поздно, нужно поступать там в 20—21.

И я нашла педагога здесь, она не была преподавателем в консерватории, просто известная певица, которая работала с Паваротти, работала в Ла Скала. Она в 23 года дебютировала в Ла Скала. На тот момент она уже была синьора, ей уже было много лет. И она позвала меня к себе. Я общалась с её дочерью, она говорила на английском языке. Она сказала: «Приезжай, возьмёшь уроки у моей мамы, она замечательная, прекрасная, 2 недели будешь у нас жить». Она уже, к сожалению, умерла.

Тогда она жила в очень красивой вилле, в замковом комплексе на севере Рима. То есть, чтобы вы понимали, это как бы такой как остров небольшой, который никак не соединён с цивилизацией, потому что там все на машинах. Это такой элитный комплекс, где живут богачи, звёзды, особенно звёзды прошлых лет.

И я, значит, туда приезжаю, общаюсь с её дочерью на английском, и она говорит: «Я уезжаю в Америку, у меня концерты, пока». А я как бы… а я не говорю на итальянском языке, и я должна жить 2 недели с этой синьорой. И значит, я осталась с ней на эти 2 недели. И мы занимались каждый день вокалом по два раза в день, утром и вечером. И в промежутках мы с ней общались.

Она меня учила итальянскому языку. Она, допустим, мы сидели за обеденным столом, она брала вилку и говорила: «Вилка, стоп! Телевизор». Это было очень забавно. И через неделю, наверное, я заговорила на итальянском языке просто потому, что у меня не было выбора: или я говорю, или она меня не понимает.

И я помню, что это был день, когда я уезжала, у меня был самолёт, и я сидела под её лимонным деревом и рыдала, как я хочу вернуться в Рим. Погрузив себя в атмосферу, 3 месяца я изучала язык, сделала документы для поступления, приехала в Рим. Можно было выбрать только один вуз, и сейчас тоже можно выбрать только один вуз в Италии. Я выбрала римскую консерваторию, потому что я абсолютно влюбилась в Рим.

То есть я собрала все документы, выучила язык, ну, настолько, насколько можно было его выучить за 3 месяца. И сдала. Первый экзамен был языковой экзамен, без него невозможно было поступить. Из 30 баллов я взяла 28. То есть это такая твёрдая пятёрка языковая у меня была. И потом тоже по другим баллам я получила одни из самых высоких баллов и по сольфеджио, и по вокалу. И, собственно, меня взяли.

И я здесь закончила Триеннио — это бакалавр, и Биеннио — это магистр. Училась здесь со стипендией. У меня была стипендия 7 000 евро. И училась бесплатно. В общем, Италия очень сильно поддерживает молодых и предлагает им приезжать, оставаться здесь специалистами. И даже когда заканчиваешь консерваторию или любой другой государственный вуз без просрока года — то есть если ты заканчиваешь, если это биеннио, это 2 года, если ты укладываешься в 2 года учёбы — тебе выплачивают ещё сверху бонус там 3 500 евро за то, что ты вовремя закончил.

Будете приезжать в Россию, если ситуация там изменится к лучшему?

— Я не чувствую себя больше москвичкой. Я не чувствую себя больше не то чтобы русской, а россиянкой, я бы так сказала. Потому что я очень давно живу в Италии. Я настолько привыкла к этому менталитету, что мне кажется, я не смогу жить в России. Приезжать — может быть. Я, кстати, очень редко приезжаю, даже до войны я приезжала очень редко, потому что мне некомфортно в менталитете.

Я интернациональный человек, моя будущая жена говорит на пяти-шести языках. Мы общаемся дома на итальянском языке, смотрим всё на английском, постоянно путешествуем. Я работаю с интернациональными тоже людьми, мультикультурными людьми. Поэтому, мне кажется, вернуться в российский менталитет для меня будет просто нереальным.

Я вот приезжала в прошлом году в Питер. Я лечилась в Питере, потому что на тот момент у меня страховка итальянская была недействительна. Как же мне было тяжело. Ну просто совсем другой менталитет, совсем другие люди. Даже если, мне кажется, пройдёт 50 лет, я не уверена, что конкретно в умах людей всё поменяется. К сожалению, очень много вот таких людей, которые гомофобные — гомофобы же всё равно останутся.

Какое впечатление на вас произвела Москва во время войны? Что в ней поменялось?

— Во-первых, самое простое — это бытовые штуки, такие как магазины закрыты многие, очень много каких-то товаров пропало из магазинов, с полок. И мне это, как человеку, приехавшему из Европы, особенно заметно, особенно учитывая, что я до этого несколько лет не была. То есть я с начала войны не была в России. Я была в России только в прошлом году.

Очень много плакатов военных, призывающих идти на военную службу. Очень много рекламы многодетных семей, призывы рожать, призывы вот этих семейных ценностей и так далее. Самое главное, что даже те представители ЛГБТ-культуры, которые живут в России, очень многие оправдывают войну и ЛГБТ-законы. Я понимаю, что это такая психологическая защита своего рода, которая оберегает просто умы от того, чтобы не сойти с ума. Но тем не менее вот это поразило. Что меня поразило — это отношение людей к этому. То есть в основном даже те, кто как будто бы против, они как бы за.

Чего вы боитесь?

— Знаете, я очень долго боялась, вообще очень многого боялась: сказать, боялась выйти из такой юнговской тени и показать себя настоящую. Я очень боялась, что опера меня будет лимитировать, что я в силу того, что я академический артист, не могу позволить себе некоторых вещей: что-то сказать, что-то сделать, куда-то поехать, какой-то антивоенный протест сделать. Я очень этого боялась.

Я очень боялась хейта. Я очень боялась негатива со стороны людей. Я очень боялась, что меня не поймут, не примут, не оценят. И несмотря на то что у меня с начала войны была антивоенная позиция, и я давным-давно феминистка и ЛГБТ-активистка, всё равно страха было очень много. А сейчас я практически ничего не боюсь, потому что я себе разрешила быть такой, какая я есть, и быть многогранной, не показывать себя только с одной стороны и вписываться в какие-то рамки приличной оперной певицы.

Я себе разрешила выйти из образа и быть просто собой. Поэтому не представляете, сколько страхов ушло. И никакой хейт меня вообще не беспокоит. И никакие негативные мнения меня не волнуют. И ничего такого, чтобы меня лимитировало в этом плане, просто не осталось. Оно испарилось и оказалось фантомным страхом, которого как бы нечего было и бояться. Но, конечно, самый главный страх, который у меня есть — это то, что я не смогу, если мне будет нужно, учитывая, что я высказываюсь публично против войны, за ЛГБТ, за феминизм и за вообще права людей, что я не смогу поехать в Россию, потому что это просто опасно. У меня есть страх того, что там что-то случится с моими близкими, а я не могу поехать, потому что я поехать уже не могу.

О чём мечтаете?

— Знаете, я думала над этим вопросом. О чём же я мечтаю? И я поняла, что я сейчас, может быть, покажется банально, но я мечтаю не лимитировать себя в своих мечтах. Вот сегодня я мечтаю об этом. Я к этому иду, я это делаю, мне это приносит удовольствие. Если я завтра мечтаю о чём-то другом, я бросаю ту мечту и мечтаю о чём-нибудь новом.

Потому что я, как классический музыкант… я должна была мечтать только стать великой оперной певицей. Других мечт у меня быть не могло, в том числе потому, что мне это транслировали родители. Я должна была стать великой, непревзойдённой. И вот этим должна была моя жизнь, собственно, закончиться. Вам это подтвердят многие классические музыканты. Ты должен хотеть быть только великим музыкантом, спеть в Метрополитен-опера и сделать концерты в Карнеги-холле. Всё, других мечт у тебя быть не должно.

Я разрешила себе мечтать о том, о чём мне захочется мечтать в следующие три секунды. На манифестации 8 марта ко мне подошла одна из наших активистов и сказала, что мы участвуем в гей-прайде. Это небольшой секрет, но я его решила рассказать — что я буду выступать как артист на гей-прайде. Об этом сейчас мечтаю. Это классно. Мне сказали, что это будет. Я теперь об этом мечтаю.

Потом будет ещё очень интересное тоже событие — в Риме будет sciopero, это называется по-итальянски забастовка, то есть манифестация, забастовка как бы национального масштаба против всех режимов, которые существуют в мире. То есть против Ирана — режим, который там исламистский режим, потом против того, что происходит в России, Венесуэла и так далее. То, что происходят войны, допустим, в Палестине.

Итальянцы очень любят такие активности: выходить, высказывать своё политическое мнение. Это то, что мне очень импонирует в Италии. Да, не только то, что они дают очень много возможностей молодым людям и специалистам, но и то, что они имеют очень яркое своё отношение к тому, что происходит в политике, в мировой. Каждый из них имеет своё мнение и громко его высказывает. Вот об этом мечтаю. Сейчас я сегодня проснулась и думала, что я буду петь с платформы. Мне сказали пять-шесть песен, будем петь запрещёнку.