Ринат Ерниязов: «Мой отъезд – жест протеста»

Ринат Ерниязов, экспат, занимается активизмом. Три года до войны волонтёрил в «Голосе», был наблюдателем на выборах. В интервью Ринат рассказывает о первом шоке от войны, когда казалось, что всё схлопнется сразу после начала. И  о втором шоке – когда ничего с Россией не случилось и она научилась жить с войной как ни в чём не бывало.

О своём опыте работы в «Голосе», о борьбе с представителями государственной машины на выборах и о том, как перестал общаться с близкими из-за разных взглядов.

Расскажите о себе.

— Меня зовут Ринат. Я приехал сюда из России. Живу здесь, теперь работаю, волонтёрю в разных проектах — правозащитных и помогающих инициативах.

Я начал заниматься этим ещё в России. И, собственно, поэтому мне пришлось оттуда уехать.

Как война повлияла на вашу жизнь?

— Война стала большим сроком, крушением какой-то жизни. В моменте это была, конечно, катастрофа. И я помню, что у меня было почему-то чёткое убеждение, что случится какой-то коллапс. Я помню, что я там последние деньги все, какие мог, думал, что их надо тратить. Я там говорил маме: «Быстрее там покупай, не держи рубли».

Купили какой-то там пылесос дорогой, потому что все ждали какую-то инфляцию, что пропадут все товары, и буквально там через полгода случится какой-нибудь экономический кризис, примерно как, не знаю, в девяностых, потому что, да, была такая память после развала Союза. Вот все эти очереди, дефицит — казалось, что будет примерно то же самое. Так что, да, после вот такого шока случился другой шок от того, что ничего не схлопнулось и она продолжает существовать, как будто ничего не происходит.

Почему вы уехали из России?

— Ну, во многом это было спонтанное решение. У меня не было прямо прямых рисков, там, связанных с мобилизацией и так далее. Скорее, это было такое превентивное решение не доводить до того, чтобы прямо быть в зоне огромного риска. Как бы при всей моей активистской-волонтёрской деятельности я как бы не был никогда такой крупной рыбой, чтобы там за мной охотились и так далее.

Но да, в организации, в которой я волонтёрил, человек, который был на одну ступеньку выше меня, получал серьёзные штрафы и риски задержаний. Вот поэтому, ну, и в основном это, конечно, было нежелание в этой стране жить, платить налоги, поддерживать военную машину. Это был, наверное, больше как жест протеста, уезд из России, чем какое-то практическое у этого было значение.

Вы выходили на акции протеста в России, вас задержали. Расскажите об этом.

— У меня было задержание во время протестов, но оно было без протокола. Это случилось зимой двадцать первого года, когда Навальный вернулся в Россию. Тогда по всей стране, помню, выходили люди и в нашем городе тоже. Два выходных подряд. Первый, причём, был очень массовый, и полиция не была к этому готова. Нас было, ну, больше тысячи. Мы прошли через весь центр, и там буквально 10 полицейских грустно нас сопровождали. Видимо, опасаясь, что мы можем что-то сделать, они это никак не смогут контролировать. Это шествие было мирным. Мы просто прошли по городу.

Но на следующую неделю они уже подготовились. Там было уже очень-очень много автозаков, много было ОМОНа. Из области прислали подкрепление. Там было задержание. Нас продержали порядка 10 часов, так как это было воскресенье. До суда не дошло. Ни один судья как-то не решил выходить в свой выходной день для того, чтобы выбирать меру пресечения для тех, кого задержали. Вот. Ну а по закону долго держать не могли, так что в итоге, ближе к ночи, уже всех выпустили без протоколов, без ничего, просто там написали предписания.

Но это был очень жёсткий опыт, да, потому что так получилось, что в этот день с нами работали люди из уголовного розыска, те, кто работает всегда с преступниками, рецидивистами, ну, в общем, с серьёзными. Вот. Ну и тут мы, значит, мирное шествие. Естественно, они действовали там своими методами: унижения, запугивания и так далее. Даже некоторый такой лёгкий ПТСР после такого опыта был.

Вам было страшно, когда вас задержали в какой-то момент?

— Да. Было страшно смотреть на этих людей и осознавать, что они не видят в нас ничего человеческого, что они относятся к нам с каким-то желанием, не знаю, уничтожить. Мне запомнился один момент. Один из полицейских — это был не сотрудник уголовного розыска, его просто к нам поставили.

Ну, так как задержание было большое, было больше 20 человек, пока там все ждут… В общем, в каком-то там актовом зале он просто нас сидел, охранял, но в какой-то момент решил поговорить и задавал вопрос: «А что вы, что вы все вышли? Зачем вам этот Навальный? Что он вам, зачем он вам нужен? Да ему там деньги платят, да, всякое такое». Ну, в общем, транслировал то, что их эмъют по поводу протестующих.

И была у него такая мысль: «Вот вы сейчас гражданскую войну устроите и начнёте нас убивать. Вот вам дадут оружие, и вы будете нас убивать». То есть он был уверен, что вот он от нас защищается, что если они не сделают что-то с нами, то мы в свою очередь придём и будем очень жестоки по отношению к ним. Вот эта установка на то, что кто-то один должен победить, что или они уничтожают нас, или мы придём и уничтожим их. Это было таким пугающим откровением. То есть в момент этого задержания, да, за эти почти полсуток получилось как-то заглянуть немножко в их головы и понять эту логику. И это было очень неприятно.

Как вы впервые узнали о движении наблюдателей «Голос» и почему решили к нему присоединиться?

— Я присоединился к «Голосу», да, в двадцатом году. До этого я считал, что активизмом, гражданским активизмом могут заниматься только какие-то особенные люди с каким-то особенным геном, с какой-то, не знаю, революционной решимостью, что это не для всех. То есть я был как бы, ну, можно сказать, политически активным человеком. Я ходил на выборы сам, я их не пропускал. Но я считал, что это всё, что я могу.

Ну, а там в тот момент, я не знаю, возможно, это была какая-то возрастная переоценка ценностей, может, какой-нибудь там кризис среднего возраста. То есть в какой-то момент я понял, что я могу больше. У нас, кстати, в нашем городе у «Голоса» была хорошая команда, активная. Не по всей стране так много волонтёров.

Вот и я пришёл. Да, меня отправили в самый-самый отдалённый район области. Мы ехали туда часов пять, наверное, на машине. Значит, там это была кампания — выборы в Государственную думу и параллельно, ну, естественно, в местные органы самоуправления. И вот в одном из районов отдалённых в сельсовет пытался избраться там молодой фермер, и он, видимо, запросил какую-то поддержку. В общем, нас отправили туда, чтобы мы помогли проконтролировать выборы в этом месте.

Ну и хоть для меня это был первый опыт, но я справился достаточно хорошо. Меня отправили в одну деревню. Мне рассказали, что там очень опытная председатель участковой комиссии, которая показывала всегда прекрасные результаты для избиркома, такие, знаете, на уровне с чеченскими. То есть 90% явка, 95% голосуют, как положено. Вот. Ну да, со мной у неё это не прокатило, так что она была разочарована. Но все вот эти трюки, все вот эти махинации — всё это было видно, хорошее обучение я прошёл и на своём участке справился.

Вас устроили результаты голосования на вашем участке?

— Ну, это опять же такое немножко было прощание с иллюзиями, да, что где-то была в глубине души такая надежда, что вот если смотреть всё правильно, то как бы люди не поддерживают власть и так далее. Но на самом деле, на самом деле всё-таки поддерживают, да, но результаты были, естественно, меньше, чем по стране. Если бы не наше наблюдение, то там всё было бы ближе к тому, как план спускают на избирком, к ожиданиям.

Насколько сложно было быть наблюдателем? Были ли какие-то препятствия для вас на выборах?

— Если говорить про самую первую кампанию, то тогда уже было трёхдневное голосование. То есть мы вот жили в этой деревне пятницу, субботу, воскресенье, 3 дня. Сложно было постоянно держать фокус, не расслабляться, потому что в любой момент могло что-то произойти. И, ну вот эта председательница, она постоянно пыталась какие-то, значит, провести свои махинации.

И помимо этого, естественно, мы старались, чтобы это был обычный человеческий контакт, да, насколько возможно, тёплый. Мы, естественно, старались не конфликтовать. Мы говорили вежливо и в чём-то даже приветливо. Но это тоже использовалось, да, то есть она там в какой-то момент пыталась из себя какого-то друга строить и так далее. Был момент, когда в обед, это был вот на второй день, в субботу, приехал её муж туда, приехал с самогонкой.

И в обед такие: «О, давайте сядем за стол, давайте выпьем, поедим». Так, всё хорошо, вот у нас тут выборы… Естественно, я отказываюсь, но и опять же в какой-то момент понимаю, что это была, ну, как бы очередная такая проверка, ловушка. Не мытьём, так катаньем, да, там — может, мы его напоим, может, мы его там в баню сводим, может, он там раздобреет, может он там бдительность потеряет. Нужно понимать, что это всё делается с одной целью, чтобы они опять вернулись к тому, что они хотели сделать.

Ну, а потом на следующих выборах уже приходилось более серьёзное давление испытывать, когда уже в другой кампании там я был уже не наблюдателем на участковом избирательном участке, а в ТИКе на территориальной. Значит, у меня был целый район под моим как бы взором. И в один из дней — это тоже было трёхдневное голосование — я совершенно случайно, вот просто завершая работу, это был первый день, пятница, где-то 7:30 вечера, через полчаса закроются избирательные участки, всё. Отдыхаем до следующего дня.

И вот я уже так захожу в рандомный участок просто проверить, всё ли в порядке. И тут на моих глазах вваливается на участок одна из работниц участковой избирательной комиссии с огромным мешком бюллетеней. Такая говорит: «Вот я пришла, я вернулась». И все ей хлопают: «Ура, ура, ты вернулась». Вернулась она с голосования надомного. То есть как бы по легенде, по их легенде, вот сколько там — 600 человек из тысячи на участке вдруг захотели, чтобы пришли именно к ним домой и чтобы они на дому смогли проголосовать.

Естественно, это махровая фальсификация. Ну и что? Пришлось задержаться, пришлось настаивать на том, чтобы эти бюллетени были признаны недействительными. Ну и вышел очень-очень большой конфликт. Это самая крупная фальсификация, с которой я лично сталкивался. Собрали всех, кого только могли, для того чтобы как-то меня обезвредить. У них была задача — ну, меня просто выдавить с участка, чтобы уже потом всё спокойно сделать, что они хотели.

Туда приезжали и полицейские, чуть ли не пожарные. Приезжал из Общественной палаты человек, который, естественно, относился уже… ну, как бы у него были свои интересы, но он там мне тоже представлялся, что на моей стороне, что знает, что нужно делать, сейчас мы всё исправим.

Ну, самое жёсткое — это было внимание от местного муниципального депутата, потому что это был вверенный ему участок. Ему нужно было, чтобы всё было гладко. И тут вот такая история. От него уже были там и угрозы, и «я знаю, где ты живёшь», и «смотри, оглядывайся по сторонам, когда будешь ходить». На следующие дни оставшиеся он приставил ко мне какого-то там своего из сотрудников. То есть везде, где я ходил, за мной следовал там двухметровый вот такой вот спортсмен. Видимо, может, каким-нибудь там борьбой занимался или что. В общем, пас меня, да, это было неприятно.

История с выборами в том, что нас было мало наблюдателей. Те участки, на которых были наблюдатели, которых мы обучили, их было недостаточно. На этих участках были результаты, разительно отличающиеся от тех, какие были там, где наблюдателей не хватило. Ну вот, да, от этого было грустно. Видно, что можно отстаивать. Самые бессовестные фальсификации и массовые, они творятся именно там, где наблюдателей нет. Если бы нас было больше, итоги выборов были бы другие.

Имеет ли смысл ходить на выборы сейчас?

— С выборами какая история… Мы вот волонтёрами, обсуждая каждый раз, что происходит, понимали, что каждый раз они придумывают что-то новое. Даже вот в наших рядах были ребята, которые говорили: «Мы постоянно отстаём. Мы всё время за ними плетёмся. Что бы мы ни делали, они выдумывают что-то новое». Я на это смотрел так, что это, наоборот, хорошо. Мы не даём им расслабиться, им приходится постоянно что-то делать.

То есть вот они придумали карусели — мы придумали, как их пресечь. Они придумали надомное голосование — мы разобрались, и мы знали, как сделать так, чтобы там тоже всё было чисто. Ну вот когда уже вышло всё на электронное голосование, вот здесь уже тут, извините, да, тут ничего не поделаешь. Ну а с тем, чтобы ходить на выборы сейчас… ну, я считаю, что смысл есть.

Я никогда не поддерживал эти истории, когда кто-то призывал выборы бойкотировать, говорить, что это легитимизация власти и так далее. Для меня ходить на выборы лично — это как такая просто хорошая привычка, как, не знаю, делать уборку дома, как чистить зубы. Гражданская привычка, по большому счёту, это тот минимум, который может человек сделать. Я сужу по своему собственному примеру. Если есть силы, то можно делать что-то ещё большее, например, наблюдать. Хотя, ну, сейчас, конечно, сейчас для наблюдения нет вообще никаких возможностей. Этот поезд уже ушёл, но было время, когда это действительно могло принести серьёзную пользу.

Как на войну отреагировали ваши близкие и друзья? Есть те, кто поддерживает Путина?

— Есть. Есть. Причём разные поколения. Естественно, самый грустный пример — это старшие люди, старшее поколение, кто привык смотреть телевизор и просто повторять то, что они слышат. Это скорее эмоциональная такая реакция. Просто жаль, что не получается объяснить близким, что они ошибаются. Если уже рационально, то здесь, конечно, больше разочаровывают молодые.

Я перестал общаться с несколькими людьми после того, как мы прояснили свои позиции, даже несмотря на то, что был такой подход, мол, давай не будем про это говорить, давай просто оставим это в стороне, будем общаться как обычно, но просто не задевать темы, которые разобщают. Но это так не работает. Самым неприятным, наверное, был постулат о том, что «я живу в этой стране, если моя страна воюет, я должен поддерживать эту войну». На мой вкус, это совершенно бессмысленное заявление, которое просто обнажает нежелание думать, нежелание смотреть дальше собственного носа.

Как вам кажется, почему эта война в принципе стала возможной?

— Я не политолог. Моя версия про то, что это отголоски империалистической политики, империалистического подхода вообще к жизни. То есть, да, конкретные люди, которые принимают решения, которые ответственны за это, они живут с империалистическими установками, с установками того, что есть второсортные какие-то страны, второсортные народы.

Это вполне себе такое продолжение советского бытового шовинизма, ксенофобии — не знаю, какой правильный термин сюда употребить, с которым я тоже сталкивался. У меня есть опыт принадлежности к национальному меньшинству. С детства я на своей шкуре ощутил, что это такое. Поэтому у меня нет иллюзии, что российский народ, то, как его понимают его руководители, мог бы себя вести по-другому в этой ситуации. Поддержка войны от большинства для меня сюрпризом не стала. Ну или даже если кто-то не согласен, что это поддержка, — молчаливое согласие для меня это тоже поддержка.

Что можно сделать, чтобы приблизить окончание войны?

— Эта война может закончиться только с падением режима, который сейчас установлен, с разрушением вот этой системы, этой государственности. Опять же, когда только началась война, казалось, что это самоубийственная война для страны, для Российской Федерации, что если она в неё ввязалась, то исходом для неё может случиться только её развал.

Как развалился Советский Союз, так и Российская Федерация может об эту войну обломать зубы и развалиться. Но сейчас последнее время что-то нету таких признаков, но будем надеяться, что там, не знаю, чёрный лебедь или какие-то неожиданные моменты, которые мы ещё даже не можем представить, они сыграют свою роль. В конце концов, развал Советского Союза тоже был для многих полной неожиданностью. Но в том виде, в котором существует сейчас Российская Федерация, окончание войны не входит в её планы. Дай бог, чтобы не было в планах какой-нибудь ещё другой войны, кроме этой.

Скучаете по чему-то в России?

— Я скучаю по своим близким. Я скучаю по своему сыну, которым очень горжусь. Самая большая радость для меня, что он успел сформироваться до того, как начала раскручиваться всё больше и больше эта пропагандистская машина.

Если бы сейчас он ходил в школу, мне было бы очень сложно. Но, к счастью, у него уже всё сложилось. И его убеждения, его ценности, то, каким он вырос человеком, меня невероятно радует. И по нему я скучаю больше всего.

О чём мечтаете?

— Я мечтаю о том, чтобы… ну, если для всех, я мечтаю о том, чтобы людям не строили препоны для развития, чтобы люди могли свободно развиваться, жить своими интересами и жить свободно.

Ну и да, и для себя я мечтаю о том, чтобы как можно меньше людей, структур и институтов вмешивалось в мою жизнь, как-то пыталось меня куда-то в какие-то рамки загнать.

Чего боитесь?

— Я вообще стараюсь не такими категориями мыслить, но я могу сказать, чего я опасаюсь. Я понял, что в России нужно жить долго. Потому что если тебя не станет, то с твоей памятью, с твоим наследием, с тем, кем ты был, обращаются очень вольно.

А поэтому единственный способ доказывать свою правду, транслировать свои ценности — это быть живым и об этом говорить. Мне было бы обидно не дожить до серьёзных перемен в этой стране.