Михаил Казиник: «Путин может всё: всех убить и всех уничтожить»
Михаил Казиник — музыкант, искусствовед, писатель, поэт просветитель. Живет в Швеции. Мы поговорили с ним о войне, о том, чем похожи и не похожи друг на друга Путин и Трамп, и о том, может ли культура предотвратить апокалипсис.
Михаил убежден, что уже предотвращает. По его мнению, человечество давно прогневило Бога настолько, что заслужило Армагеддон. Однако, когда Господь слышит музыку Бетховена, он удерживается от того, чтобы обрушить на людей свой гнев. Бах и Бетховен своей музыкой отмаливают человечество и спасают его.
Рассказы Михаила Казиника смотрите на его YouTube-канале.
Расскажите о себе.
— Я Михаил Казиник, пол мужской, не судим, не разведен, женат пятьдесят лет на одной и той же женщине с лишним. Вот и рад, приписываю частично себе то, что она очень молодо выглядит. Я родился в Санкт-Петербурге тогда. Его называли Ленинград, но я очень рано упорно стал называть его Петербургом, а потом я сформулировал своё отношение к нему. Ленинград — это все пригороды, а Санкт-Петербург — это тот самый центр, который итальянцы с французами строили и с обученными ими русскими. Петербург — это мой родной, любимый город. Я старался всегда приезжать туда, когда не жил в нём. Моя мама совершила ошибку, а с другой стороны, может быть, и нет. Умирала в Витебске бабушка. А мы жили в Петербурге на проспекте Стачек.
Я родился в институте акушерства и гинекологии, потому что мама упала, и я перевернулся. Она говорит: «Ты всегда был упрямой». Я перевернулся. Было так называемое предлежащее положение плода. Её положили срочно в этот институт. Я там ходил, я знаю, где я родился, что это за институт. И её, когда выпустили, мы уехали на проспект Стачек. Я даже помню, я цитировал всем стихи: «Того, кто родился у Нарвских ворот, ни голод, ни холод, ни смерть не берёт». Но потом мама решила, что почему-то бабушка выживет, если она со всей семьёй приедет в Витебск. И мы оставили свою квартиру, приехали в Витебск, поселились в сарае рядом с туалетами, потому что Витебск же был разрушен весь, и были куски какие-то деревянные. Вот деревянный сарай, деревянный туалет, из туалета запах обменивался с этим деревянным сараем. И мы там жили, надо мной, говорят, корыто стояло и всё прочее.
А с другой стороны, Витебск — это город был уникальный. Даже тогда я не понимал, в чём дело, но я знал, что всё время как-то потихонечку говорят про Шагала, про Малевича, про витебских художников, про Цаткина, то есть про всех. В Витебске я встретил настоящих интеллигентов: еврейских, русских, белорусских, литовских. Это был замечательный город с точки зрения общения. Я там провёл детство. И когда я поступил в Белорусскую консерваторию, приехав в Минск, я разочаровался, потому что я считал, что всё как Витебск. Оказывается, не всё как Витебск. Это были совсем другие люди, совсем другие отношения. И я закончил Белорусскую государственную консерваторию. И потом очень рано начал ездить выступать по Беларуси, потом по всему Советскому Союзу.
И так у меня появилась своя публика, даже ночные очереди за билетами. Я уже давал не один концерт в каком-нибудь городе Костроме, а пять вечеров назывался Михаилом Казиником. Пять вечеров. Первый вечер из пяти начинался в два потока. Начинался в пять часов вечера, второй продолжался, начинался в восемь часов вечера. И на это невозможно было попасть. Потом я понял, что мне стали писать очень многие: «То, что вы говорите, это очень важно. Почему вы… вот вы умрёте, и мы умрём, и никто ничего не сможет передать. Напишите книги». Я стал писать книги. Книги я стал писать только с двухтысячного года. И за это время я написал восемь книг.
И книги вышли большущим количеством изданий. Только издательство АСТ выпускало в разных вариантах, от подарочных до трёхтомников, то есть всё, что угодно. И сейчас общий тираж, насколько я понимаю, моих книг, включая украинские издательства, потому что в Украине меня издали и в Харькове, и в Одессе, и в Днепре — в трёх городах издали. Очень красиво издали и читали вовсю. То есть Украина была настолько русскочитающей, что мы её моментально распродали и моментально прочитали и стали мне писать. Поэтому я огромное количество писем получал из Украины. Ну вот такая жизнь, если кратко.
Как война повлияла на вашу жизнь?
— Коренным образом. Я сначала не понял, а потом понял, что жизнь моя кончена. Почему? Потому что я многие годы общался с моими любимыми слушателями, которые неожиданно стали «хорошими русскими». Я с ними общался. И это было общение, которое превосходит всё. Мы как любимые общались, понимаете? Зал для меня был любимая женщина. И столько счастья, столько подарков, столько любви. Украина вообще превзошла всё. Ко мне приходили перед концертом и приносили в одеялах вареники. Тётушки говорили: «Ты такой худенький, поешь. Ты же не сможешь, ты столько нам отдаёшь жизни». Всё. Вы знаете, это было всё время. Это было во всех практически городах Украины, когда война началась.
Вы знаете, что со мной случилось? Я не знал, что я так могу. Я не спал три месяца. Я не верил. Я не спал. Я боялся, что что-то случится, и что-то произойдёт, что-то я ничего не понимаю. И я был в таком состоянии, я вам не могу передать. Я не знал, что можно не спать. Я где-то засыпал на полчасика, потом вскакивал и думал: «Это был сон». Почему? Потому что вот вся моя вера в моих слушателей, в моих людей, она разрушилась. Как бы всё-таки был создан образ доброго русского человека, хлебосольного, светлого. Да. Да.
Посмотрите вы фильмы по телевидению, передачи пятидесятых, шестидесятых, семидесятых годов из Останкина. Вечер юмора, встречи с писателями. Там сидят люди глазастые, умные, реагирующие на тончайшее наблюдение, тончайшее замечание. Куда они делись, что с ними случилось, где они, что это за монстр такой? И потом я понял, всё понял. Ну вот, если ответить кратко на вопрос, то я выступаю на Западе, я не давал теперь концертов в России, в то время как основные концерты всегда были в России, хотя меня принимала и Америка, и Германия, и принимали разные страны. И у меня прекрасно работала Рига, Таллин, Вильнюс. В Вильнюсе я вообще хотел поменять всю школу. Вот. И вот так.
Вы часто говорите, что музыка способна менять сознание и даже общество. Можете привести примеры, как музыка повлияла на общество.
— Вы знаете, если я начну сейчас приводить примеры, то у нас действительно весь формат передачи уйдёт в эти примеры. Я приведу один пример. Письмо, которое я до сих пор храню среди примерно ста тысяч писем. Девушка, женщина пишет: «Сейчас даже трудно поверить, что когда-то, проходя мимо филармонии, я не увидела бы вашей афиши с очень призывным названием „Тайные знаки любви в искусстве“. И от нечего делать зашла. Я шла после очередной попойки с мужчинами. Я зашла в этот зал. Если бы я не зашла, вся моя жизнь да и дальше бы пошла вкривь и вкось. Во мне всё перевернулось. Я была потрясена, во мне всё изменилось. Я вышла другим человеком, потому что когда вы появились на сцене, загорелись ваши глаза и мои глаза зажгли, я вдруг поняла: „Господи, я чуть не пропустила самое главное в жизни“». Она доктор философских наук. Она бросила всё, что было. Из её туфельки какие-то мужики пили коньяк. Её раздевали, и туфли оставались на ней. Потом из туфли пили, а потом целовали ноги. В общем, она прошла огонь, воду и медные трубы в пятнадцать—шестнадцать лет.
И вот шестнадцатилетняя зашла ко мне на концерт, а я там такое развёл, такую… ну, что один из главных признаков вообще культуры, искусства — это вечная женственность. Это соловьёвская идея того самого… Господи, теперь этот Соловьёв испортил всех Соловьёвых. Теперь надо всё время говорить, что это не этот Соловьёв, никто, а тот Соловьёв, тоже Владимир, к несчастью, да, он же говорил о вечной женственности, потом перехватил эту идею Блок, потом Белый. То есть вся русская культура базировалась, вот элитарная культура, на поклонении женщине, не только Мадонне, да, а женщине как таковой.
Я в одной из своих книг «Тайны гениев» написал, что женщину прежде всего нужно воспитывать, а не мужчину, потому что воспитанная женщина начнёт выбирать того, кто подходит ей по духу. Иначе это полный раздрай, полная проституция, полная гибель, потому что женщина отвечает за будущее, а мужчина… женщина — пришелец из космоса, а мужчина лежит в туче спиртного и дрыгает то ногами, то руками и что-то пытается сформулировать. Условно говоря, я, конечно, преувеличиваю. Книжка так иллюстрирована по моей просьбе. Чудесная. Богини идут по облакам, спускаясь вниз к мужчинам. А здесь ждут эти матерщинники, эти убийцы, эти пропойцы. И вот глава называется «Проблема непартнёрства».
И я тогда написал, что в любой стране, такой как наша, проблема во внепартнёрстве, в том, что чудесным, талантливым от природы женщинам, которые должны быть связаны с цивилизацией, продолжать развитие человечества, не хватает достойных их мужчин. Поэтому многие женщины, даже самые талантливые, особенно самые талантливые, остаются в одиночестве, потому что они не могут опуститься до уровня вот этих вот мужчин, понимаете? Их нет, этих мужчин. И вот отсюда начинается проблема. Я очень много проблем увидел тогда, но вот одна из них — это…
Вы считаете, что через культуру можно предотвращать конфликты, но почему этого не происходит?
— А потому что культура — это удел очень маленького количества людей. Я вам сейчас скажу, вы только не падайте со стола, на всякий случай держитесь за что-нибудь. Знаете, какой процент людей по-настоящему связаны с культурой и потребляют культуру? По-моему, 0,1%. Не семь, о которых я мечтал, не три, которые как бы, по моим подсчётам, примерно в нескольких странах, таких как Германия, хотя уже не спасло даже и это Германию, потому что они совершили страшные ошибки. Больше, чем преступление — это ошибка. Вот и Израиль. Были ещё несколько стран, как ни странно, Венесуэла, которая была по пути к тому, чтобы, как Ленин сказал, превратить весь народ в интеллигенцию.
Они поверили Ленину, он же много говорил такого популистского, что трудно было не поверить, когда он говорит: «Изумительная музыка. Я всегда думаю о том, вообще как человечество может создавать такие шедевры». Но потом он как-то перестал думать и начал убивать всех, кто создаёт шедевры. Потому что на самом деле это был редчайший, самый страшный монстр.
Когда я собрался жениться на своей жене, я сказал: «Танечка, ты должна только знать одно. Я не буду от тебя этого скрывать. Самый страшный преступник на Земле был пятьдесят три года назад. Ленин, Владимир Ильич». Я говорю: «Значит, вот запомни это, пожалуйста. Ты доживёшь до этого, даст Бог, и ты узнаешь, что большего преступника… что Ленин — отец Гитлера, отец Сталина, отец Путина, то есть всеобщий отец. А для России это было страшнее всего, как и для Германии. Смотрите, что с Россией происходит-то. Откуда вот это всё? Во что превратились вот эти… в монстров, эти нормальные люди, глазастые. Да всё очень просто. Стрельцов, историю помните? Стрельцов. Это были стрельцы, которые убивали всех подряд, кого нужно было, кого не нужно было. Они получили безграничную власть. Дальше там Иван Грозный, вся история человечества».
Теперь люди же не знают, ни в одном учебнике это не написано, что весь двадцатый век все были крепостными. У них не было паспортов. У них не было паспортов аж до середины двадцатого века. Не было. Они не были гражданами, они не могли никуда идти. И у них были не просто ценности при советской власти, у них было перекрыто всё. Они внутри себя играли на скрипках и ставили спектакли. Мой дедушка, когда ему было восемьдесят пять лет, он мне читал монологи Гамлета на идише. Он был одним из первых, что называется, актёров того времени. И вот это дореволюционное, до фашистского переворота, путча семнадцатого года, у дедушки и вообще у них был театр. А театр был где? В Чашниках. Богом забытые места кругом, а в Чашниках — театр. Дедушка учился игре на скрипке у кузнеца и так далее.
И, понимаете, случилось ведь невероятное. Что случилось с народом, со страной? Одна страшная вещь. Вот этот народ был на грани всегда. И нельзя было никакого Путина, никакого Сталина. А им как повезло всем. Вот так подряд стали крошить. И в результате, смотрите, речь же идёт не о Путине. Да не Путин виноват. До Путина всё было готово. Я жил в этом, я могу сказать, я прожил в стране пятьдесят лет из семидесяти четырёх… нет, сорок. Сорок. Я всё увидел. Я увидел все признаки фашизма. Я только боялся себе сказать, что это фашисты. Боялся сказать, что у нас в консерватории ректор — фашист, что заведующий кафедрой скрипки — фашист.
Я боялся сказать, что дети, вот с которыми я учился, студенты, они — осведомители, что они ходят в фашистское гестапо и предают педагогов, учеников. Я знал это. Меня столько раз предавали, но у меня было только одно спасение. Если уж заодно пошло, на то пошло. У меня было спасение в том, что в КГБ были люди, которые любили мои лекции. Вы можете себе представить вот такую дикость? Вот в них такое проявлялось. У генерала КГБ, у которого целый сейф набили делами против меня, меня должны были вообще в кислоте сжечь. А у него внучка ходила на мой абонемент десятилетний, где дети с шести—семи лет до семнадцати приходили каждый год подряд, десять лет подряд на мои лекции.
Год назад вышла ваша книга «Евгений Онегин. Роман-иллюзия». Расскажите о ней.
— Моя книга «Евгений Онегин» о том, что Пушкин зацензурировал своё собственное высказывание о России, что эта книга не о глупой Танечке, не о глупом Онегине, не о глупом Ленском, который в семнадцать лет изучил Канта и приехал в Россию жениться на глупой Ольге. Понимаете, что это заслон. Это цензурный заслон. Мы следим, кто кого убил, кто кого полюбил, кто с кем спал и так далее. А ведь то, что мы назвали лирическими отступлениями, это и есть роман о России. Об ужасе.
Помните? «Теперь у нас дороги плохи, мосты забытые гниют, на станциях клопы да блохи уснуть спокойно не дают; трактиров нет. В избе холодной высокопарный, но голодный для виду прейскурант висит и тщетный дразнит аппетит, меж тем как сельские циклопы перед медлительным огнём российским лечат молотком изделье нежное Европы, благословляя колеи и рвы отеческой земли». Вот там на каждом шагу такое, что десять лет или двадцать лет или без права переписки у Пушкина. Пушкин — самый большой диссидент. Ни в одной стране такого поэта-диссидента не было никогда. И после Пушкина не будет. Потому что когда он написал те стихи, на которые ссылаются патриоты в кавычках, да, это стихи, чтобы поехать за границу, хоть раз увидеть свою Испанию, свою Италию. Места, где Сальери, где Моцарт, места, где всё описано им, где рыцарь и скупой, и где вся жизнь шла.
Ему нужно было уехать, ему, Пушкину, любознательному, любопытному, а он единственный… его же всех выпускали. Вяземский уезжал, Баратынский уезжал, все уезжали. А Пушкину — запрет. И вот он решил такое написать. А времена были такие же. Тот, кто хотел прославиться у Путина, он напишет что-нибудь, сделает что-нибудь такое. Всё то же самое. Но Пушкину было сложнее. И было страшнее, потому что за ним был постоянный негласный надзор. Вот эти все, которые сейчас сидят, да, они попались, они открыто показывали свои тексты и там перепостили и всё. А тогда надзор был постоянный с утра до вечера, все письма перлюстрировали. Пушкин же это знал. Он давно это писал. И он решил написать страшное стихотворение, которое бездарно до ужаса, понимаете? И теперь за него схватились. А он же пришёл с этим стихотворением к царю, сказал: «Вот, ваше величество». Царь посмотрел, потрепал его по плечу. Да, это правда. И сказал: «Хорошо, молодец, Пушкин, старайся и дальше. Спасибо за службу». Пушкин ушёл весь полностью изгаженный. Вот написал, да, и не оценили.
Используя стихотворение «К клеветникам России» и другие имперские цитаты поэта, некоторые доходят до того, что Пушкин виноват в нынешней войне. Что вы можете на это ответить?
— Давайте-ка мы тогда начнём сначала. Зачем Пушкина? Гайдн — империалист, потому что была Австро-Венгрия, Гайдн, Моцарт, Бетховен — три империалиста. Они воспевали империю, такую империю, чтобы, дай бог, нам через тысячу лет её хоть подобие её иметь. Просто самому слову «империя» придали негативную коннотацию. Империя — это… да, в будущем империи не может быть. Хотя Америка — типичная империя. Типичная, потому что такой человек, как Трамп, мог появиться только в империи, в имперском сознании, когда он говорит: «Я предотвратил все войны», — и ещё пальцем тычет. Меня в детстве учили: «Никогда не тычь пальцем». Он же всё время тычет пальцем на весь мир, понимаете? И когда я его вижу, у меня внутренний протест возникает такой силы, и вдруг появляются трамписты. Мало нам было путинистов, теперь трамписты.
Это разновидность путинизма же. Это же ясно, потому что русский народ стремится к сильной руке, а Трамп завидует Путину. Вот причина его преклонения перед Путиным. Путин может всё: всех расстрелять, всех убить, всё снести, всё уничтожить, а Трамп не может. У него дурацкий парламент под боком, который ему скажет: «Всё, вот импичмент объявим. Ну-ка не рыпайся, туда не иди, сюда не иди». И Трамп, с одной стороны, он завидует Путину. Завидует, потому что Путин владеет всеми деньгами, всеми женщинами, всей территорией, всеми ископаемыми. Кому хочу, тому продам, кому хочу, тому сдам. Это же ужас. Такого не было в истории человечества почти. Такого Тимура, Чингисхана, я не знаю, с кем его сравнить, но почему он появился? Да потому что страна все века была рабом, крепостной. Она была несвободной, не развивалось свободное мнение.
И вот сейчас эта несчастная Виктория Боня. «Да, дорогой Владимир Владимирович, всё хорошо, только от вас скрывают. Я хочу записать обращение к президенту России Владимиру Владимировичу Путину. Я это делаю от лица народа. Они меня об этом не просили, но внутри я чувствую, что нужно записать это видео. Почему? Потому что, Владимир Владимирович, вас боятся, народ вас боится, блогеры вас боятся, артисты боятся». Ну, глупее ничего нельзя сказать. И то все сердились, хотя она такую глупость смолола, такое сочетание, как это называется, французского с нижегородским. Да.
Я, как только она сказала: «Дорогой Владимир Владимирович», у меня вот так — оп, ещё одна красавица с надутыми губами, да? А вдруг послушал дальше? Вроде бы она что-то говорит про коров, что-то говорит ещё, да, и так далее, но на неё так рассердился главный пропагандист. Вот тоже не могу не сказать, всё время в русском народе ходят такие антисемитские идеи, что во всём виноваты всегда были евреи и никак не могут найти тех евреев, которые виноваты. И вдруг сознательно взяли еврея, дали ему всё телевидение, всю пропаганду — еврею. И цель его какая? Рассорить русский и украинский народ, разрубить связи все, потому что все родные, все женаты, переженаты друг с другом, понимаете? Вот. Ну, если разорвать эту связь, разорвётся огромная часть связи времён и всего прочего. Поэтому он всё время рубит, рубит.
Я перед этим много раз приезжал в Украину, я не видел ни одного фашиста. Я такое говорил со сцены, мы такое играли. Нет, всё нормально. Это была самая лучшая публика у меня в Киеве, в Днепре, в Харькове, в Одессе. В Одессе вообще вынесли из зала филармонии, потому что тысячи мест филармонии Одесской не хватило. И помост в этом знаменитом парке. И в парке я выступал, там сидели, все стулья принесли ещё и стояли. И это было где-то порядка двух тысяч человек в Одессе.
А вы можете объяснить, в чём секрет успеха Владимира Соловьева? Почему его смотрят и почему ему верят?
— Могу привести смешной пример. Когда я после концерта последнего в Лондоне мы пошли в хороший ресторан, сели там, мне говорят: «Тут чудесная кухня, в том числе и русская кухня, и среднеевропейская кухня, всё, что угодно». И вот ко мне подходит официант, когда берёт заказ, я говорю: «Мне, пожалуйста, жареных белок парочку штук». Он смотрит на меня так: «Что? Каких белок? Что?» Я говорю: «Ну, ваших, вы же с голоду умираете, поэтому вы белок ловите кругом по всему городу. Они такие доверчивые, они же идут ко всем, и жарите их посетителям». Тогда он говорит: «Подождите секундочку». И пошёл и привёл с собой ещё троих человек. Это был главный калькулятор. Это был руководитель всего этого ресторана. Они смотрят, он говорит: «Господин требует жареных белок». Они смотрят на меня: «Каких жареных белок?» Я говорю: «Ну, по русскому телевидению есть такая вот суперглавная пропагандистка, которая несколько раз в день рассказывала, что англичане дошли до того, что они едят жареных белок. Так вот я хочу жареную белку. Может, я её не съем? Я хочу её увидеть хотя бы, как она выглядит, жареная белка».
И вдруг один из них оказался с русским душком. Он улыбнулся и говорит: «Господин шутит». Они говорят: «То есть как по телевизору? У нас это Симоньян, Скабеева, они стали говорить про наши несчастья, жареных белок». И тогда они быстро схватились. И знаете, что мне сказал директор ресторана? Он говорит: «К сожалению, жареных белок нет, но клиент всегда прав. Раз вы хотите, у нас есть тушёные боевые комары». — «Ну, принесите мне тогда». В общем, они всё поняли, пошутили, рассмеялись, потому что они сначала решили, что какой-то тупой, а потом поняли, что я шучу.
Вот вы говорите: «Как поверили?» А давайте вспоминать, во что они верили в течение последних ста лет. Они строили коммунизм. Они знали, что кругом все враги. Ленин как объявил, что за пределами России все враги. И наша задача, то как у Гитлера потом, да, Гитлер называл тысячелетним Райхом, а Ленин говорит: «Будущее человечества — это коммунизм», понимаете? Или, например, фраза гениальная Ленина: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно». Ну, Чехов не догадался бы до этого. Он нервно курил в сторонке, понимаете? Он, может, умер от этого, что пытался понять эту фразу — потому всесильно, что оно верно. То есть абсурд на абсурде.
И сейчас в результате от глупости ленинской… хитро-глупы, хитрые и глупые, нельзя их путать. Бывают глупые, но очень хитрые. Мужики бывали всегда такие. Их описывал и Горький, описывал Глеб Успенский. Все, да. Так вот, мы дошли до того, что правительство России — они ведь даже не то чтобы умные, они не только неумные, они, знаете… то есть там клинические диагнозы у всех, у Лаврова, это же невероятно. То есть слушаешь Лаврова и не веришь своим глазам. Он же стихи писал когда-то, я его знал. Мы в одном сборнике печатались — «100 русских поэтов». Там и Лавров, и Казиник рядышком. Ну, мне не нравились, честно говоря, его стихи. Они были какие-то странные. И показывали немножко патологию. Но у какого поэта нет патологии? Господи, каждый поэт — он мыслит совершенно другим образом, да.
И получилось, что я очень растерялся. Я ничего не понимаю. Как люди поверили? Они не могли не поверить в это, потому что это пропаганда геббельсовского уровня. Причём у Геббельса не было и тысячной доли тех возможностей, которые есть сегодня. И сегодня простой народ, продав своих коров, но теперь уже не очень продав коров, да, почистив свою землю, тоже уже не очистишь до конца, они садятся к экранам телевизора, у них ничего больше нет. Что у них есть, кроме как вот этот вот экран, в котором всё время Соловьёв, еврей Соловьёв — кажется, вот же где насилие мирового сионизма.
Хотя я здесь объясняю, как могли внушить целому, целой планете, что сионизм, который сравнивали когда-то с фашизмом, как раз обратное ему явление, потому что фашизм хотел построить тысячелетний Райх. Коммунизм, будущее человечества — коммунизм, хотел построить коммунизм на всей планете. То есть вот этот ГУЛАГ, да? А сионизм говорит: «Идите все сюда, евреи, все сюда, вот на нашу маленькую землю около горы Синай, вот здесь, на полуострове. Да мы здесь соберёмся вместе, никого не трогайте, ни с кем не общайтесь. Мы построим чудесную жизнь, будем слушать великую музыку, создавать великие открытия». Эти открытия разойдутся по всему миру, что они, собственно, и делают. Да вот сионизм, наоборот, говорит: «Идите сюда». А фашизм говорит: «Тысячелетний Райх». А коммунизм говорит, что все… будущее человечества — всего, не захотите — заставим, засунем в коммунизм. То есть вот эта глупость, которая была, она совершенно невероятна, понимаете? Поэтому люди поверили.
Ну, есть ещё одна деталь. С появлением компьютера и возможности печатать вот эти самые… с одной извилиной в мозгу, и та ниже спины, да, даже не в мозгу. Они же привыкли верить печатному слову. Если в газете «Правда» и «Известия» напечатано, что это враг народа, значит, это правда. Теперь они видят в интернете печатный текст. А раз печатный текст, значит правда, потому что всё напечатанное — правда. Вот от руки если пишут, да, ещё молочными чернилами, тогда это неправда, а это правда. Вот ещё одна причина.
Ну а третье, ведь никогда же не было образования у девяноста девяти процентов населения России. Никогда. Теперь вот даже неужели не хватит ума, когда эту несчастную Викторию Боню ругают за то, что она, видите ли, живёт в Монако, а из Монако она говорит про убитых коров. Простите, откуда говорил Герцен? Герцен говорил столько всего, что без него бы ничего не изменилось. А он жил где? Ну никто не пикнул, что он не живёт в России. Как он право имеет, не живя в России, ругать Россию, рассказывать о русских проблемах? Да тысячу раз говорили о русских проблемах. Значит, дело не в том, где живёшь. Они же необразованны, понимаете? И необразованные нашли способ говорить необразованным миллионам идиотов. И это… это невозможно прервать. Это поток, это процесс. Понимаете? Вот такая история. Почему верят.
Как война влияет на музыку?
— Война уничтожает все побочные линии мозга. Нейросистему уничтожает. Она оставляет только отупевшее существо. Вы помните, такой был рассказ «День гнева» Севера Гансовского. Это научно-фантастический рассказ нашего детства, когда в результате облучения, которое проводил какой-то страшный фанатик-учёный над людьми, они превратились в отарков. Не орков, а в отарков. Кто такие отарки? Это существа, у которых воспалилось мышление математическое. Они владеют высочайшими формулами. Они говорят на человеческом языке, но они — животные. Огромное страшное животное, которое построено на убийстве. Они убивают, как все животные убивают людей, и там целая осада, люди погибают.
И вот эпиграф к этому рассказу, потому что иначе я буду расскавать рассказ, это будет долго. А эпиграф такой: государственная комиссия заседает, спрашивают отарка: «Скажите, вы владеете высшей математикой? Вы говорите на многих языках. Значит ли это, что вы люди?» Отарк отвечает: «Разве люди знают что-нибудь ещё?» Как точно. Владение высшей математикой и целым рядом языков ничего не даёт.
Война убивает все культурные позывы, потому что этих людей и так немного. У них особая чувствительность, ведь искусство и культура развивают особую чувствительность. И когда начинают убивать, когда начинается нелепость, они, эти люди, больше не могут выдерживать. Они либо уезжают, либо сходят с ума, либо заболевают и умирают. Потому что культура… ну, помните, как сказал Ницше, что культура — это тонкая кожура, яблочная кожура над раскалённым хаосом. Вот мы сейчас живём в раскалённом хаосе, а культура — те люди, которые понимают, что такое культура, и развивают её, и которые держат.
У меня в одной из моих книг есть этот образ. Почему нас Бог не уничтожает за всё, что мы сделали? Вот он должен был с полным правом считать эксперимент неудавшимся. Если он сейчас посмотрит на планету Земля, когда убивают тот самый народ, который божий народ еврейский, убивают безграмотные, озверевшие, верующие в другого бога… бог с ними. Пусть веруют в кого угодно, только не убивают, да? И получается какая-то ерунда, потому что мы начинаем думать: как, а куда смотрит Бог? Или он не смотрит, или ему плевать, или он произвёл эксперимент, посадил этих людей на Землю и пошёл в другие планеты, другие измерения.
Вот. Но он по одной причине нас не убивает. Знаете, по какой? Потому что у нас есть адвокаты: Бетховен, Бах, Моцарт, Шекспир, Пушкин, Пастернак, Гёте. Потому что представьте себе, Бог — я его называю главным инженером, чтобы вообще не запутать других верующих, потому что богов три тысячи. Главный инженер — он собирается уничтожить своё собственное искусство, потому что он посмотрел — это ужас сплошной. Вся земля в руинах, в крови, в трупах. Да. Он говорит: «Всё, больше не могу их терпеть. Идиоты, страшные преступники военные сейчас замахиваются». А мы в это время… вот был бы здесь рояль, я бы тут сел, и был бы очень сильный эффект. Начал бы играть Лунную сонату Бетховена, я говорю. И он останавливает свой молот и говорит: «Это же тоже они. Это они. Если я их уничтожу, то я вместе с ними уничтожу Бетховена. А это нельзя, потому что Бетховен — это моя… ради этого я их создавал».
Как вы считаете, должны ли люди культуры как-то обозначать свою политическую позицию?
— Я никогда не буду солидаризироваться с теми, кто говорят, что не должны. Бетховен был беспредельно политизирован, бесконечно. Даже Бах в те далёкие времена ругался со всем церковным начальством. А вся политика была у церковников. Он ругался с городским начальством. Почему он менял церковь за церковью, город за городом? Потому что он был нетерпим с точки зрения его поведения. Он же был резким задирой, понимаете, и дрался, и требовал. И всё. Мы говорим: «Вера, вера, с Божьей помощью всё писал». Да целых шесть лет он не написал ни одного религиозного произведения.
Почему? А потому что он попал к замечательному человеку в Кётен, а тот не был верующим. Они были друзьями. Он его взял как компаньона и платил в два раза больше, чем во всех церквях. Да. И они ездили, путешествовали, в Баден-Бадене купальни знаменитые. Они чокались кружками, пели, пили и играли. Потому что Леопольд, князь Леопольд был чудесным музыкантом. Он с Бахом… Бах аккомпанировал на клавесине, а Леопольд играл на флейте и так далее. Это была правда. Бах шесть лет не писал ни одного церковного произведения. Это бунт по сути, да?
А потом, когда Леопольд женился, а жена не любила ни музыки, ни Баха… а жена вот превыше всего. И он рано умер, кстати, Леопольд, и Бах вынужден был искать новое место работы и приехал в Лейпциг. Как только он стал кантором церкви Святого Фомы, он стал писать кантату за кантатой, и так далее, и так далее, и так далее. Перед этим в Веймаре он писал бесконечное количество органных произведений и так далее. А вот эти шесть лет — это был остров. Он не испытывал никакой потребности ходить в церковь, играть на органе, говорить о том, что Бог превыше всего. Нет, он писал светскую музыку, к счастью огромного количества скрипачей, пианистов, клавесинистов и так далее. Писал светскую музыку: английские сюиты, французские сюиты, сарабанды, менуэты. Прямо как будущий Шопен.
Кто из ваших коллег вас разочаровал из-за того, что не высказался против войны?
— Девяносто процентов. Понимаете, это были люди, как оказалось, не очень талантливые, потому что люди, которые талантливы и уверены в своём таланте, они не могут поддержать разруху, потому что разруха разрушает культуру, разрушает их деятельность, разрушает искусство. Невозможно даже представить себе чего-нибудь другого. И меня разочаровали буквально огромное количество и дирижёров, и скрипачей, и пианистов, и… Господи, да это настолько больно, что даже об этом говорить мне трудно, потому что я потерял веру во всех.
Я считаю, что моя жизнь кончена по-прежнему, хотя я выступаю — вот видите, и в Праге, и то сейчас поеду в Берлин, потом Канада, Америка. Я… вот у меня есть YouTube-канал «Михаил Казиник», на который я приглашаю всех, кто любит по-прежнему музыку и кто не зависит от политических систем. YouTube-канал работает. Там около трёхсот фильмов, посвящённых самым глубоким вещам в истории человечества. Один только фильм «Скала и шторм» чего стоит. Пастернаковский стих.
Чего вы боитесь?
— Я боюсь больше всего, что человечество свернуло навсегда, потому что происходит на самом тяжёлом генетическом уровне эта история. Потому что если бы был один Путин, а тут ещё Трамп к нему добавился — они же два друга, и всем ясно, что они друзья. Но зомбирование не позволяет, понимаете? Сейчас у них путаница. Всегда Америка была врагом. И вдруг теперь нельзя говорить, что Америка — враг. Как же? Они же друзья. И вся история с нефтью — первый раз и второй раз специально. Он же усилил бомбардировки Украины. Трамп ненавидит Украину, ненавидит Зеленского, понимаете? И с ним огромное количество зомбированных людей ненавидят Зеленского. Они любят Путина, который каждую минуту недостоин любви, и ненавидят Зеленского, который героически сражается за свою страну. Маленький еврей из провинциального украинского города. Ему так хорошо было быть комедиантом и всё прочее.
И потом вот эта вот знаменитая ненависть к любым проявлениям искусства — в чём упрекают Зеленского? В том, что он клоун. Чарли Чаплин тоже клоун. А потому что страшно, что это могут быть необратимые процессы, которые происходят с мозгом. Это как раковая опухоль. Вот опухоль началась, да, её можно обратить на первой стадии, а на второй — сложнее. На третьей — очень сложно, на четвертой — всё, пропало, ничего нельзя сделать. Вся медицина мира ничего не сделает. То же самое. Оно пошло так далеко, они даже не различают лица. Они видят красивые лица умных людей, диссидентов, да, и не видят, что это красивые лица, что это люди. Они начали… всё перевернулось у них, понимаете?
Кроме… не то что перевернулось, я с этого начал сегодня, с того, что это было заложено в девятнадцатом веке, потом в двадцатом, когда Ленин объявил всех врагами. У них всё перевернулось с тех пор. Враги народа. Твой сосед Иван Петрович, умнейший русский интеллигент, он оказался врагом народа. Кто бы мог подумать: «Ай-ай-ай-ай-ай!» и так далее. То есть это в результате случилась такая необратимая ситуация, что я боюсь, что не выпутается из этого не только Россия, и Америка не выпутается. Я хочу верить, но я не могу верить. Вся моя логика восстает против веры в то, что всё будет хорошо. Хорошо уже не будет, потому что люди уже другие. В одну и ту же реку нельзя войти дважды.
О чём вы мечтаете?
— О том, чтобы всё-таки, несмотря на все мои мысли, это произошло, потому что… ну, ну не может цивилизация, такая великая цивилизация, погибнуть не может. Не имеет права. Мы столько на планете создали. Если я сейчас начну говорить о Сократе или о Платоне, или о Николае Кузанском, о разных великих философах, если я начну говорить о глубине Мольера, где в «Тартюфе» главный герой не Тартюф, а главный герой — этот человек, который поддался на его пропаганду, и главный герой — та, которая его спасает, его жена, она идёт на прямой открытый бой с Тартюфом и побеждает его, потому что все погибнут, если она не победит. Вот. Это трагикомедия. Я просто понимаю, насколько это важно было бы учить в школе, насколько важно было бы детям открывать правду. Понимаете?
Но никто этого не хочет, не понимает. Школа осталась на уровне клипового сознания прошлого века. Мечта — что если нам удалось бы изменить школу, то мы бы следующее поколение запустили бы другое. Я мечтаю о том, чтобы была школа комплексно-волнового урока, который я создал, школа волнового мышления, когда каждая идея переходит в другую соседнюю, связанную с ней, с первой и так далее.
Я мечтаю о том, что мир будет охвачен вот этой школой, где музыка будет играть одну из важнейших ролей, где изобразительное искусство во всей его глубине и красоте появится не как картинки, а как подлинное раскрытие тайных знаков. Потому что художник не столько изображал, как и все виды искусства, он выражал, чтобы искусство стало выражением, а не изображением. Вся идея школы формирует новое сознание, новых людей. Все… долой все тоталитарные системы, долой все примитивные системы, зомбирующие системы. Открывается ренессансное мышление в человеке. Вот это главное, что школа… что она должна взять от прошлого — ренессансное мышление. Но это всё другая передача.
