Ирина Сокол: «Меня спрашивали: «Как ты это допустила?»

Ирина Сокол — IT-менеджер из Екатеринбурга. Сейчас с семьей живет в Канаде, куда переехала после начала войны в 2022 году из Праги. Причин для переезда было несколько, но одна из них в отказе Чехии предоставить убежище ее родной сестре и племяннику, которые жили в Киеве и вынуждены были уехать после начала полномасштабного вторжения. Муж сестры ушел добровольцем и погиб на фронте.

Расскажите о себе.

— Меня зовут Ирина Сокол. Мне 51 год, и я родом из Екатеринбурга. По образованию я искусствовед-художественный критик. И у меня вообще два образования. Потом я ещё получила MBA и тоже по профессии — арт-менеджер. Но, как это ни забавно, при этом я никогда не работала ни искусствоведом, ни художественным критиком. Всерьёз, по крайней мере. Я работала в медиа. А когда это стало трендом, я стала работать в диджитал-медиа. И чтобы не рассказывать долго всю свою биографию, я бы закончила тем, что с 2011 по 2016 год я жила в Москве. Нет, не с 2011, я наврала. С 2005 по 2016 год я жила в Москве 11 лет. И моя последняя работа в Москве — это я руководила диджитал-отделом в Independent Media. Это был такой большой издательский дом, которому принадлежало много-много брендов, которые выпускал Cosmopolitan, Harper’s Bazaar, National Geographic, «Ведомости». То есть портфолио состояло больше, чем из 50 брендов. И мой отдел как раз занимался тем, что мы для всех этих брендов делали веб-сайты и мобильные приложения. И поддерживали весь этот Digital environment. Потом издательский дом стали распродавать, потому что вышел в 2015 или 2014 году закон о СМИ. Когда стало запрещено западным компаниям, иностранным компаниям, точнее, стало запрещено владеть более чем 20% доли в СМИ. А как раз именно западные компании, вот почему я и говорила, именно западные компании Хёрста, Сонома, владели практически полностью. Сонома Independent Media. И компания стала продаваться, потому что оперировать стало невозможно. И для меня это было, поскольку, наверное, Sonoma Independent был для меня такой Dream job. И я как-то тяжело это восприняла. Причём продажа, как обычно, продажа такого большого актива происходит долго, мучительно, с разными какими-то подводными историями. И всё это, последний год моей работы, он был таким очень тяжёлым. И вся эта подготовка документов тоже, поскольку я менеджером была, то она была на мне. В общем, я воспринимала это как-то всё очень нелегко. Мне не хотелось расставаться вот с той работой, которую мы делали. А мой муж программист, и он получал параллельно с этим всегда очень много предложений поработать вообще где угодно в мире за, в принципе, пристойные деньги. Поэтому мы как раз в этот момент задумались, а не принять ли нам такое предложение. И поскольку я была морально не очень готова искать какую-то новую работу, да, для меня это был какой-то такой переломный момент, то я подумала, что ну хорошо, пусть тогда это, например, будет какая-то новая страна, попробуем жить ещё. Ещё где-то. И мы уехали в 2016, в самом конце 2016 года мы уехали в Чешскую Республику. Потому что муж просто нашёл здесь какую-то очень интересную работу, которую до сих пор, кстати, она действительно была компания, известная в Чехии Direx. Прожительно, которая был классный, очень финтеховский стартап и существующий по сей упору. То есть мой муж туда пришёл, ему как программисту было это очень интересно, когда ты в самом-самом начале можешь сделать саму архитектуру этого проекта, ты можешь выстроить его. То есть это классно, почему идут программисты в стартапы, потому что они могут здесь сделать какое-то своё интересное решение, найти себя. Я, переехав, просто открыла, мы с мужем открыли в Чехии свою фирму, и я продолжила заниматься тем, что я уже умела. Моя фирма, очень такое небольшое предприятие, занималась изготовлением, опять же, веб-сайтов и мобильных приложений. Но потом, после ковида, как-то с бизнесом уже не заладилось, прямо скажем. Тяжело, мне кажется, вообще. Ковид прошёлся по Чешской Республике, в целом по миру. Я вышла по найму на работу. И здесь я работала в такой очень интересной компании. Это дочка Volkswagen, которая отдельно оперирует от Skoda. И это Volkswagen подразделение, которое занимается только разработкой и тестированием софта для автомобилей концерна. Это не очень большая фирма, порядка 700 человек, называется DigiTech Automotive. И там я работала проект-менеджером, собственно говоря. То есть это уже было не какая-то креатив-индустрия, но тоже очень интересно. И это просто как бы на пике технологий. То есть мы занимались разработкой всех вот этих замечательных функций, которыми сейчас машины отличаются. Всё это великолепное автоматическое маневрирование. Аварийные торможения, рассчитывание препятствий, предсказывание эмоций водителя. В общем, всё, что сейчас современные автомобили умеют делать. Это было тоже очень интересно. Я бы, наверное, там продолжала работать и жить в Чехии. Но 2022 год и начало войны как-то очень сильно повлияло на наше решение, что мы будем делать дальше в жизни. И в общем, в итоге, да, мы закончили тем, что мы уехали в Канаду.

Верили, что война России с Украиной возможна?

— Я нет. Я нет. Мне это казалось совершенно невероятным сценарием, притом, что я довольно неплохо. Обычно попадаю со своими прогнозами в десяточку, именно в плане своего личного жизненного планирования и планирования нашей семьи. То есть обычно я задаю какой-то вектор, а потом мы с мужем вместе находим решение. Но вот в эту версию развития событий я, видимо, может быть, эмоционально. Я была сильно под впечатлением, что «этого не может быть». И поэтому это влияло на мою ментальную деятельность. Я совершенно отказывалась в это верить и думала, что это просто может быть не более, чем очередное, я не знаю, как это называется, противостояние, такое демонстративное или что-то. То есть то, что это будет реальная такая вот история, которая случилась. Мне очень было трудно поверить, но пришлось.

Война повлияла на вашу жизнь? Изменила её?

— Ну да, безусловно, потому что наше положение иммигрантов в Чехии совсем-совсем не стало лучше. Это, во-первых, прямо скажем. У нас как раз начало войны попало на то, что мы подавались на трвалый побыт, то есть на постоянное резидентство в Чешской Республике. Я сначала думала, что нам уже и его не дадут, что это будет заморожено. Но в итоге мы получили эти документы. Но постепенно я стала понимать, что это мне уже мало. Как-то поможет в жизни, потому что мой какой-то статус, мои планы, они очень сильно пострадали от начала военных действий. Плюс я оказалась опять эмоционально очень в это сильно замешана, поскольку моя сестра долго проживала в Украине. Она была замужем за гражданином Украины. Соответственно, мой племянник учился в школе в Киеве. И он, по идее, должен был бы её закончить и пойти учиться в университет. То есть там люди жили тоже своей прекрасной жизнью. Но потом, поскольку начались такие вот отчаянные бомбардировки, то моя сестра приняла решение быстро оттуда уехать. То есть в самом начале марта они с моим племянником уехали сюда, в Чехию, к нам. Ну, поскольку это было действительно очень-очень страшно. И остаться в Чехии они при этом не смогли, потому что у моей сестры и у племянника в Украине тоже было только, как это называется, постоянное проживание, да, а гражданство оставалось российское. И украинское гражданство не так просто получить на самом деле, то есть, ну, как бы, я знаю по опыту моей сестры, то есть это надо было прямо стараться. И более того, там не поддерживаются два гражданства. Всегда ещё стоял вопрос, что надо будет отказаться. В общем, на каком-то моменте это сначала не имело смысла, а сейчас, например, это невозможно, опять же. Ну и, в общем, по факту мы тоже очень переживали, как же вот моя сестра и племянник, как же они смогут уехать сюда. Но их пропустили. Через Словакию они приехали. И в Чехии мы пошли в это называется до сих пор цезинецкая полиция, в общем. Подразделением ВЧР, где нам очень внятно объяснили на русском языке. Причём, что интересно, пришёл, и на самом деле это была доброжелательная. Очень дискуссия, но как бы несмотря на всю доброжелательность и даже как бы такое открытое общение на русском языке, нам объяснили, что нет никаких вариантов для моей сестры и для моего племянника остаться в Чехии, что новые миграционные. Все вот эти законы, срочно принятые, да, по делам беженцев, они касаются только граждан Украины. И, соответственно, да, мне нужно было решить.

Как ваша сестра, которая жила в Киеве, восприняла эту войну? Как реагировала на происходящее?

— Ну, плохо. Ну, прямо скажем, плохо. Ей было очень тяжело. Ну, ей сейчас не так просто, хотя она сейчас уже привыкла. Ну, в общем, в итоге они уехали в Германию. И приходилось долго адаптироваться. И, конечно, поначалу ей было, ну, очень тяжело. У неё были такие серьёзные проблемы. Я не знаю, мне казалось, на каком-то моменте мне казалось, что она так нервничает, что у неё случится какой-нибудь там или нервный срыв, или гипертонический криз, или что-то. В общем, там просто со здоровьем сразу тоже стало очень нехорошо. И мы очень переживали за неё. Но при этом мы решили, что, ну, наверное, тогда нам тоже не стоит оставаться в Чешской Республике, раз как-то всё к этому идёт. Идёт, что мы не будем здесь такими желательными гражданами. И по нашей уже какой-то привычке, она сказала, что я очень люблю и умею переезжать, потому что у нас наши сёстры и родители, они геологи, мы переезжали всё детство. То есть это такой привычный паттерн. То есть в любой непонятной ситуации — переезжай. Это, в принципе, мой ответ на любую какую-то непонятную ситуацию. Правда, он у меня так вживлён. Поэтому мы решили снова переехать, и мы стали искать какую-то возможность переехать, ну, прежде всего, в Канаду. Вот, да, а сестра, да, но она тяжело это переживала, но благо, что в Германии есть классные программы. Я очень в этом смысле благодарна этой стране, потому что у них есть замечательные программы по поддержке мигрантов. Там есть предоставленное жильё, там курсы немецкого языка бесплатные, там, ну, в общем, там очень много всего делается, чтобы человек вот не чувствовал себя прямо совсем несчастным и чтобы он не десоциализировался, а, наоборот, чтобы он интегрировался в общество. И это вот очень ценно.

Вы уехали из Чехии после начала войны из-за отношения к россиянам, которое сильно изменилось. А как в Канаде к вам относятся?

— Ну, поскольку Канада в целом страна эмигрантская, то там очень трудно разделить одних эмигрантов от других. Кому-то удаётся, да. Но в целом мы живём в очень эмигрантской среде, и поэтому в ней очень классно можно затеряться, что, например, мне нужно. Не хочется сейчас, не хочется никакого пристального внимания общества ко мне. Вот, и меня радует, что его нет. Я являюсь там вообще, как даже смешно сказать, но как белый человек, и там, как вообще человек, я просто там некий человек из Восточной Европы. И я просто являюсь какой-то статистической погрешностью со своим российским паспортом. То есть там был человек, который у нас менеджер в банке. Когда увидел наши паспорта, он так живо заинтересовался, это, разумеется, молодой парень, который когда-то переехал из Гонконга, это такой классический тип. Жителя Британской Колумбии. Он так живо интересовался, что «у вас за такие интересные паспорта». «О, никогда таких не видел». «Как здорово, что вы из России». Ну, то есть там, по большому счёту, я пока не сталкивалась ни с каким отношением к себе, то есть, что очень здорово. То есть ни с хорошим, ни с плохим. То есть, по большому счёту, по-моему, всем достаточно всё равно. Но, люди, которые, например, вот, я пою в хоре, забавно, да, но такой он старый, канадский хор такой прекрасный, вот, и там все только женщины. И когда ты в таком женском сообществе, понятно, что у женщин принято даже чуть больше эмоционально общаться и больше задавать друг другу вопросов. Это нормально в женской среде. Поэтому меня, конечно, спрашивают, откуда ты и как там дела. Но, скорее, там это всё вызывает сочувствие. И какое-то симпатии, что, ну вот: «Боже мой, как же так всё получилось, как же так это ужасно». «А где у тебя родители? Наверное, тебе так за них страшно». То есть это всё скорее на таком уровне. И самое интересное, что хор наш репетирует в украинской ортодоксальной церкви. У нас репетиции хора каждый вторник проходят.

Важно, россиянину сейчас за границей не выделяться и не чувствовать принадлежности к российскому государству?

— Я, наверное, не возьмусь ответить за всех россиян, честно. Потому что люди вообще все очень разные. Опять же, когда живёшь в эмиграции и общаешься в диаспоре, ты понимаешь, что россияне из Владивостока и россияне из Краснодара — это очень разные люди. Ну, правда. Потому что у нас на самом деле очень-очень тоже много разных типов россиян. Поэтому за всех вообще не отвечу. Но мне точно важно, я точно не хочу выделяться. Вот это, видимо, может быть, это вообще что-то такое моё личное, возрастное. Может быть, это связано со всеми пережитыми событиями, когда все тоже меня пытались спросить, откуда я, а что я. И даже вот на каких-то мероприятиях корпоративных, в компании, кто-нибудь подвыпив, обязательно садился и спрашивал меня там. «Ну и как же я отношусь к России, и как же я отношусь к войне?». Бывало, что другие более трезвые коллеги куда-нибудь этого человека нейтрализовали. То есть я очень признательна, кстати, в компании, в которой работала, я не чувствовала никакого давления или негатива. Но тем не менее люди, когда видно было, что подспудно, некоторые прямо очень были сильно озабочены, что же это такое, и как вот лично я, например, могла это допустить. Поэтому, наверное, мне как раз не хочется, чтобы кто-то меня расспрашивал, потому что у меня нет, наверное, однозначных ответов. Ну да, но мне хочется так тихонечко интегрироваться, чтобы просто встать в ряд других иммигрантов. И мне это очень комфортно.

Как ваши родственники и друзья в России относятся к этой войне? Говорите вы с ними на эту тему или нет?

— Остались, конечно, родители там, слава богу, они живы, и многие друзья, но да. Я общаюсь с ними, но все мои друзья, они в такой, ну, безусловно, нейтральной позиции. И у меня нет, наверное, никого, кто бы ратовал за ту или иную сторону, я не знаю, все очень, все очень, как бы, держатся нейтрально и стараются просто, наверное, обходить неудобные, скажем так, темы. Но, по крайней мере, нет никого, кто бы выступал в поддержку вот этой спецоперации, войны и так далее, то есть нет, все. В общем, большинство из них, конечно, очень несчастливы, но просто не любят об этом говорить, скажем так. Безусловно, безусловно. Тем более, видимо, со мной. Потому что я где-то за границей, опять же, со мной. Разговаривать можно только в переписке. Но я думаю, что очень многие люди, я просто знаю, что они, конечно, очень несчастны, эмоционально тоже. И это повлияло на их жизнь не лучшим образом. Стало гораздо меньше возможности найти какую-то работу, потому что закрылись многие фирмы, ушли из России, многие бренды. Я уж не говорю про этот несчастный издательский дом, который распродали, и все же лицензии отозвали, вот, отозвали абсолютно все западные лицензии, то есть там всё это переделывают. Там «Домашний очаг» сейчас называется, по-моему, «Новый очаг», ну и так далее. То есть это всё как бы теперь просто. Российские журналы, российские бренды, которые издаются уже совсем другим издательским домом и по-другим абсолютно, ну, в другой стилистике, скажем так.

Действительно, в России есть массовая поддержка войны и Путина? Или это всё пропаганда?

— Сложный вопрос. Поначалу мне хотелось верить, что, наверное, всё-таки это пропаганда, и что люди не могут так себя вести. Но потом, опять же, общаясь с друзьями, читая какие-то независимые СМИ, я поняла, что это не очень большая прослойка, но есть люди, которые почему-то очень яростно поддерживают эту историю. И я не понимаю, почему, если честно. Но, возможно, некоторым людям просто удобно оправдать любые действия, потому что если их не оправдывают, то можно немножечко сойти с ума. «Да, что же делать, как же так всё ужасно». Поэтому многие люди это делают просто потому, что у них вообще есть привычка подстраиваться. Но я думаю, есть и искренние сторонники, вот это ужасно. Я думаю, такие люди точно существуют. Их не очень много, просто получается так, что эти люди громче всех. Они чувствуют себя вправе размахивать ленточками, писать какие-то буквы, кричать, выступать, буквально бить и унижать других людей, кто против них, потому что это их обычное такое поведение. А люди, которые придерживаются хотя бы даже нейтральной позиции, они придерживаются её молча и тихо. Поэтому я думаю, что. Я до сих пор, по крайней мере, не хочу верить, что это большое количество населения России, кто активно поддерживает войну. Но оно, к сожалению, есть. И это, опять же, мозги, промытые пропагандой. Я помню, что когда приходишь в консульство Российской Федерации, там всегда телевизор. Он всегда включён, и он всегда показывает очень интересную такую адженду, по крайней мере. Вот я в Торонто была в прошлом году в консульстве. И там всё время говорится про спецоперацию и говорится в каких-то вот, каким-то таким чудовищным тоном и про какие-то чудовищные злодеяния украинцев, и как это очень плохо вообще быть сейчас на Украине. И перебивается это всё рекламой каких-то люксовых апартаментов, где-то там, которые можно купить в Дубае. Вот это как совершенно поразившее, пока мы там сидели и ждали своих там выдачи своих загранпаспортов. Мы, мне кажется, за эти там 15 минут чуть-чуть просто там сошли с ума. Вот особенно ребёнок у нас, который не видит вообще давным-давно российское телевидение. Она, конечно, была большим впечатлением, что «это же надо, что-то такая страшная чушь». «Тик Ток — это как-то понормальнее». «Пусть это как-то совершенно», — вот, причём вот, даже мне кажется, ещё на контрасте. Вот с этой рекламой каких-то реально люксовых бассейнов там с моделями в Дубае, покупки вот этой, да, этого жилья, и дальше опять, и дальше опять вот этих кадров откуда-то, даже не с боёв там были, что-то мы попали на как раз репортаж. Вот из оккупированных территорий Украины, и вот как же там на самом деле всё было плохо. Как же теперь приходится всё улучшать, и вот это вот всё, да, вот, вот, и как бы. Вот этот контраст, он какой-то совершенно безумный, просто безумный. Выглядит, как в каком-то антиутопическом фильме.

Это пропаганда такая фиктивная или она просто удачно легла на почву российского рессентимента?

— Я думаю, что удачно легло, безусловно. Ну и вообще, я про это задумывалась ещё и раньше, когда, ну, поскольку я же была взрослым человеком, когда закончился Советский Союз, ну почти взрослым, подростком, когда закончился Советский Союз и началась современная Россия. И не было же никакого, как бы сказать. Ну вот, если мы сравним даже с Германией, да, там был запрет вообще на идеологию, да, а в России этого не было. То есть мы просто все решили немножечко замести под ковёр, забыть, причём, кто-то, и каждый забыл по-разному. Кто-то забыл так, что «я не желаю просто вспоминать, как я страдал», да, или «я не хочу там помнить, какая моя страна была, какое тяжёлое прошлое там и неблагополучно было у моей страны». А кто-то забыл, видимо, немножечко, так вот, запомнив на будущее, что ну, «я ещё как бы к этому вернусь», да. И с этим никто ничего не делал. Мы просто все, в принципе, это было нормально, я считаю. Мы все бросились. Как-то обустраивать свой быт, зарабатывать себе ещё какие-то деньги, путешествовать. Ну, в общем, жить нормальной жизнью. Мы как-то вот все старались, нормальные люди старались жить нормальной жизнью. А кто-то вот он просто по-прежнему, видимо, ждал какой-то реставрации Советского Союза, ждал вот этого, да, реставрации империи, ждал, когда всё вот это сейчас закончится. И вот сейчас у них, конечно, есть эти реваншистские такие настроения. Что «ура, дождались, да, вот сейчас-то мы все вам снова покажем». И это как бы дикость такая, да, а с другой стороны, ну, вот если последовательно это не было запрещено, есть, проработано, да, там и так далее. Ну, как вот в Баварии, где живёт моя сестра, там запрещена нацистская символика на каком-то невероятном уровне. Там даже нельзя шутить про Гитлера, просто нельзя шутить, «это не смешно». То есть, там нельзя его даже имя упоминать, у меня сестра смеётся. «Они, когда хотят сказать Гитлер, они не говорят, это как Волан-де-Морт». «Они просто вот так показывают, баварцы». Настолько это табу. И это, наверное, правильно, потому что тут же, я уверена, кто-то из аудитории скажет: «Ну, а как же свобода слова?». Да, безусловно. Но вот, видимо, в каких-то моментах нужно, чтобы можно было говорить о чём-то таком, как Гитлер, раз уж я его упомянула, ночью будет помянут. Нужно, чтобы сначала все поняли, что об этом говорить нужно очень серьёзно и никогда не шутить. И никогда это не весело, и никогда это не хорошо. И как бы мы там ни учились дебатировать, и как бы мы ни были сильны в искусстве дискуссий, не должен ставиться. Вопрос так, что: «А почему же, например, фашизм был бы хорошим?». Ну, как бы, с какой стороны фашизм может быть хорошим? Ни с какой. Просто ни с какой. И, ну, как бы в России не было проведено вот тут. После Советского Союза не было никакой такой работы проведено. И все вроде как примирились друг с другом, но, как выяснилось, нет.

Есть в будущем у России шанс переосмыслить, осознать и, возможно, раскаяться в том, что она творит сейчас в Украине?

— Я надеюсь, что да. Я до сих пор надеюсь, что да. Но я не знаю, что для этого должно случиться. Потому что, ну, опять же, там. На примере, чтобы человек, например, бросил пить, бесполезно водить его к врачам, к психологам, давать ему таблетки. Человек должен захотеть бросить пить. У него должно быть какое-то очень сильное желание. Почему он бросит пить? Потому что какое-то излечение человека просто так, как бы со стороны, оно вот невозможно. Здесь всегда должна быть какая-то глубокая личная мотивация. Россияне должны почему-то вот очень сильно разлюбить эту спецоперацию, да, как они это называют. Они должны очень сильно захотеть по-другому относиться к людям. Там же главное то, что в России какой-то чудовищный подход к людям вообще, к любым. То есть там человеческая жизнь стоит всегда очень недорого. И вообще, никто ни с какими там. Права человека для всех, «что-то смешное, западная, какая-то пропаганда». И так далее, опять же. И никто это всерьёз даже воспринимать не хочет. И вот это отношение даже к людям просто рядом с тобой, оно плохое. С этого всё начинается. Как добиться того, чтобы оно изменилось? Честно, сложный вопрос. Я тут вообще не политолог и не психолог, на самом деле, не социолог. Мне сложно понять, что может привести, какое даже, например, потрясение может привести к изменению вот этой психологической, психологического состояния. Не знаю. Но я верю, что всё-таки. Ну, опять же, поскольку на моей жизни произошло вообще как бы такое изменение, да, Советский Союз превратился в Россию, и на каком-то моменте мне прямо нравилось жить в этой стране. Я тоже верила и видела, что мы движемся к каким-то классным всяким вещам, да. И мы начинаем ценить друг друга, ценить человеческую жизнь, ценить животных, да, вот, и вообще природу, что тоже очень-очень важно. Поэтому я верю, что, ну, всё-таки может это произойти, что. Я как тот Дамблдор тоже думаю, что, ну, может, всё-таки где-то в нас есть что-то доброе.

Ответственность не вина есть у россиян за эту войну, вы свою ответственность чувствуете?

— Я, если честно, я не буду лгать. Я, наверное, даже стараюсь не чувствовать вину, потому что это то, с чем очень трудно жить. И я понимаю, что, кроме того, что это меня разрушит, большой пользы это не принесёт, поэтому нет, я не чувствую вину, даже если мне это навязывают, но ответственность да, ответственность чувствую и я. Более того, я всегда стараюсь подумать вперёд. А как мы будем дальше. Во-первых, нам нужно закончить эту войну. Во-вторых, нам что-то будет с этим делать, нужно дальше. Нам нужно будет по-другому жить. Нам будет нужно восстанавливать соседние страны, причём страны. Нам нужно восстанавливать вообще свою страну. И это какая-то целая новая большая история. Я здесь чувствую, да, я чувствую ответственность. Ну, я гражданка Российской Федерации, поэтому мне не всё равно. Я чувствую какую-то сопричастность. Многие мои знакомые, знаешь, они, когда началась война, им было так чудовищно стыдно и страшно за себя. В том числе, да, особенно те, кто находились за границей, что некоторые из моих друзей даже стали, ну, не то чтобы придумывать себе какие-то истории, не совсем так, но они, например, стали говорить, вот если они родились в Казахстане, например, что они из Казахстана, им просто так было проще. И я их понимаю. Но у меня никак не приходится ничего придумывать себе, никакую вот эту новую биографию. Каждый раз на вопрос: «Откуда ты?», я всё равно говорю, что «я из России, да, я россиянка». И, соответственно, да, вся та ответственность, которая есть на россиянах, она есть на мне. Я её тут совершенно не хочу от себя отринуть.

Первые заявления Трампа, когда он пришёл к власти по отношению к Канаде, чем-то напомнили заявления Путина по отношению к Украине, что это и не страна вовсе. Как канадцы реагируют на Трампа?

— Прекрасный вопрос. Когда мы выбирали, у меня было такое ощущение, что канадцы, в Канаде президенты выбирают, а канадцы настолько неравнодушны. К этому относились. И вот всё, что мы видели в СМИ, всё, что там было в разговорах на улицах, это всё было про Трампа. Я даже над ними так подсмеивалась над канадцами, что «это же не ваш президент, ну что вы такие прямо вот concerned, почему вы такие все involved?». Ну, это их президент. Но канадцы, да, они очень всерьёз всё это обсуждали. Во-первых, ну, конечно, потому что Канада работает на американский рынок. Прежде всего. Ну, Канада так интересно географически расположена, что больше особо не на кого и работать. Всё остальное, логистика просто так дорога, что всё, что как бы в Канаде из её реально очень богатых природных ресурсов добывается, перерабатывается и так далее, всё это идёт в Америку. И, конечно, как бы, да, все об этом, все как бы об этом помнят. Но тут опять нужно как бы вспомнить такую историю, что вот я живу в Би-Си, Британская Колумбия. Это такое тихоокеанское побережье. И это совсем-совсем другое побережье, чем вот то, которое восточное, атлантическое. И та же Британская Колумбия, она вообще лет, наверное, 120–150 максимум, она вместе с Канадой. До этого это был просто такой отдельный кусок территории, который был под протекторатом Британской империи вообще, и который был вместе с Вашингтоном и Орегоном. И потом, когда просто страны стали делить вот это по 49-й параллели, проводить свою границу. Би-Си была в таком положении, как бы «Невеста на выданье». «А что вы мне предложите, с кем я останусь?». То есть там прямо реально были такие переговоры. И поскольку в Вашингтоне в тот момент был вот такой же лес и ничего, а Канада предложила железную дорогу, то Би-Си присоединилась радостно к Канаде. Вот, ну поэтому, опять же, какие-то инсинуации Трампа по поводу присоединения Канады, они, опять же, ложатся на некую такую историческую почву, что они очень-то: «Вы, в принципе, и Канада, особенно некоторые из вас». Как бы напоминает нам господин президент. Вот, но как раз, по-моему, при этом Британская Колумбия меньше всех собирается присоединяться к Трампу, потому что традиционно вот эта часть, как бы, побережья, да, она вообще не консервативная, как раз, она не республиканская. То есть все вот эти штаты, Вашингтон, Орегон, Калифорния и следующий, как бы, штат. На самом деле, Канадская провинция, Британская Колумбия, они как раз-таки все вообще ни разу не за Трампа, и он им ни для чего не нужен, и, конечно же. Британская Колумбия присоединяться, по-моему, никуда совершенно не собирается. Но торговая война, она прямо такая. Пока всё это идёт с такими, как бы, улыбками и юмором, ну, то есть кафе стали подавать канадьяно. В полном серьёзе. Ну, просто у канадцев есть чувство юмора. Американское вино не продаётся, лекарства. Ну, это, как бы, на уровне: «А мы тоже обиделись», — или, как бы, там, «Вот у нас тоже, как бы, у сельских девушек гордость есть». Ну, вот всё это вот так вот, как бы, пока немножко смешно, но. Ну, как бы, ну, последствия уже ощущаются. Канадский доллар упал, да, и там есть какие-то проблемы, безусловно, у людей. Усугубились даже с поиском работы. Но, в целом, вот как раз в нашем куске Канады Трамп никому не нужен и мало кому нравится, прямо скажем. А то, что происходит в той части Канады. Я, наверное, даже не знаю, поскольку тоже это такая большая страна и такая разная. Мне трудно сказать за всю остальную Канаду.

Трамп может закончить войну в Украине, или это не тот человек у власти в США?

— И тут я прямо зависла. Потому что, знаете, я в такой ситуации иногда себя нахожу, что я как будто бы всё-таки как ребёнок, даже, который верит в Деда Мороза. То есть, когда Трамп говорит, что. Очень уверенно говорит, что «я могу это закончить». Мне прямо хочется верить в это. Потому что мне очень хочется конца войны. Я иногда вообще себя чувствую, что у меня, знаете, как вот эта незакрытая вкладка в браузере или что-то подобное висит. У меня висит вот это вот, что бы я ни делала, а война эта ещё не закончилась. У меня, как бы, пока этого не произойдёт, у меня не будет какого-то, мне кажется, нормального отношения к жизни. Поэтому, когда любой какой-нибудь, вот даже сумасшедший дедушка, предположим, говорит, что «я закончу войну», мне хочется в это поверить. Но, судя по тому, что происходит, наверное, это всё-таки не в его силах. Что удивительно, да, тогда вопрос в чьих. Вот, возможно, как раз окажется, что это вот, как в любых сказках. И это просто в силах только сделать самим россиянам своими руками. И ничего не закончится, само оно не закончится, пока мы это не закончим. То есть я уже прихожу только к такому выводу, что да, это наша ответственность, да. И никакие волшебники, ни добрые, ни злые, не закончат это за нас.

Зачем Путину эта война?

— Кто бы знал. Почему-то иногда. Я не люблю конспирологические теории, но некоторые из них очень смешные. У меня есть какая-то своя конспирологическая теория, почему-то вдруг, что это что-то личное. Удивительным образом. Наверное, потому что я не вижу в этом ничего рационального, если честно. Я до сих пор, сколько бы я ни смотрела, там. Не рассматривала, точнее, экономические, политические, социальные, какие угодно, кроме какого-то личного, глубоко личного момента, я в этом ничего не могу увидеть. Ну, просто, не знаю, войти в историю, стать вторым Наполеоном или там, ну, кем угодно. То есть что-то сделать лично в этом для себя, я не вижу другого мотива. Но, опять же, я никогда, наверное, не была очень сильна в политике, поэтому мне сложно судить. Но моя версия в этом и такое подозрение. Вот моя конспирология, что это какая-то сильно личная история.

Что не так с Россией?

— Знаю, есть такая теория, что все страны богаты ресурсами, все не умеют ими распоряжаться. Может быть, это как раз такая российская проблема, что нам всё время кажется, что у нас всё есть, и мы можем как бы просто начинать чудить. И вот мы начинаем периодически чудить. Если бы нам всё время приходилось на низких ресурсах выживать, мы, наверное, бы так себя не вели. Мы бы были такие осторожные, рачительные, ну вот как чехи, да. Вот они ведут себя консервативно, но очень предсказуемо, в общем-то, и, понятно. Россияне ведут себя всю жизнь непредсказуемо, потому что, ну, в принципе, как бы и так сойдёт. Мне кажется, пока вот это есть, отношение к ресурсам как к чему-то дармовому, да, и что всегда потом само откуда-нибудь к тебе придёт, наверное, всегда будет. Вот эта непредсказуемость поведения, да, это неумение тратить и так далее. И как бы неумение вообще хоть к чему-то бережно относиться. Я боюсь, что это так.

Самый большой страх у вас какой в контексте этой войны?

— Мой вообще самый большой страх — это, конечно, когда гибнут люди. То есть, даже когда эта война начиналась, я очень так, наверное, малодушна. Думала, что сейчас же войны такие технологичные, но, наверное, они как-то всё-таки не будет такого количества жертв среди гражданского населения. Ну, как-то, может быть, это всё будет более цивилизованно, да, но мы же знаем, как это было там в Средневековье. Я просто, поскольку историк искусства, то я много всегда там археологией занималась, много видела этих средневековых крепостей, зная про вот эти все осады, штурмы. То есть мне казалось, что ну, сейчас же это всё-таки немножко по-другому. Но я вижу, что это всё по-прежнему так же ужасно, и никуда это Средневековье не ушло. И для меня самый большой страх, что будут продолжать гибнуть люди. Вот, поэтому это самое большое. Поэтому мне хочется всё, что угодно, чтобы происходило, наверное, но чтобы как-то не было жертв среди мирного населения. Ну и вообще, чтобы просто они перестали убивать друг друга. У меня страх, что они будут делать это. Вот, мой большой страх, что они будут делать это ещё очень долго. Убивать друг друга, это очень сложно перенести. Как бы я ни запрещала себе смотреть новости, даже иногда, ну, чтобы вообще оставаться в каком-то, как модно говорить, ресурсном состоянии. Я всё равно их смотрю, и я подписана, у меня друзья в Украине. И как бы я не могу просто взять и забыть про это всё. Поэтому я всё равно это вижу. И каждый раз мне, конечно, очень от этого тяжело и больно. Поэтому мне очень-очень страшно, что они продолжат всё убивать друг друга. Я бы очень хотела, чтобы. И, конечно же, Россия должна перестать.

О чём вы мечтаете?

— Ой, ну, у меня обычно такие свои какие-нибудь мечты. Я не знаю, там, они не связаны ни с чем глобальным. Мне вот очень нравится в Канаде путешествовать по лесам. Я мечтаю там освоить ещё какие-то, поехать на северные территории. Вот, то есть, я вообще всегда мечтаю о том, чтобы мир был максимально открыт. Это моя абсолютно с детства мечта, я всегда. Думала только о том, что ещё я увижу на этой планете. И я так хочу, чтобы эта планета сохранилась в своём самом лучшем виде, и чтобы я могла её исследовать, потому что это самое главное, что мне нравится делать в жизни. Ну, кроме того, чтобы ещё быть с близкими людьми. То есть я мечтаю, чтобы всё-таки мир пришёл к какому-то состоянию, когда мы можем узнавать нашу планету, видеть друг друга чаще, постоянно общаться с любимыми людьми. То есть у меня такие утопические, очень детские мечты.

Хотели бы вернуться в Россию?

— Пока, наверное, нет. Я, если честно, не испытываю большой ностальгии. Я, опять же, скучаю по родственникам и друзьям. Но мне так нравится ещё узнавать весь другой мир, что пока у меня нет какой-то тоски. Ни по какой отдельной стране. Мне всё время хочется поехать куда-то ещё. И пока нет желания вернуться.