Ольга Рыбакова: «В России массовый психоз»

Ольга Рыбакова — художница из Томска. 15 лет живет в Болгарии. До переезда руководила небольшим издательством и организациями для начинающих журналистов — молодежным центом «Перекресток» и городской студенческой газетой «Колесо». После начала полномасштабной войны собирала гуманитарную помощь для украинских беженцев и проводила благотворительные аукционы картин. Участвовала в антивоенной выставке русских художников «Страстное молчание». Дает бесплатные уроки живописи для украинцев, пострадавших от войны. Об угасании свободы слова в России, культурной идентичности и о том, как человеческое внутри каждого может преодолеть политическое, Ольга рассуждает в интервью «Очевидцам».

Меня зовут Оля Рыбакова. Я 15 лет уже живу в Болгарии. Я художник, преподаватель живописи. Живу сейчас в Бургасе. До этого 15 лет жила в болгарской деревне. В полной мере художником я стала только здесь. Здесь интересная история происходит с людьми, которые приезжают из каких-то других мест, из северных. Вот в моем случае я приехала из Сибири, жила там в городе Томске. Видимо, из-за того, что все-таки какая-то перемена картинки происходит, какие-то наши творческие потенциалы открываются в Томске.

У меня было небольшое издательство, которое называлось «Перекресток». Мы занимались в основном корпоративной прессой, делали газеты и журналы для всяких разных предприятий, для аэропорта делали, для организации, которая называется «Тонгий Протранс», ну много всякого разного. Ну и кроме того, у нас была организация такая, начинающая журналистов. Мы все тогда, в те времена, очень сильно верили в журналистику, в то, что как бы свобода слова и возможность свободно говорить на самые разные темы изменит вообще наше общество до неузнаваемости. И этим я занималась тоже в свое свободное время.

Почему вам было важно учить детей журналистике?

— У всех, наверное, у нас было ощущение, что рождается какое-то новое общество, какое-то новое поколение приходит. И мне казалось очень важным, чтобы мы этому поколению дали навыки и возможность свободно говорить вообще обо всём. То есть мне казалось, что это, знаете, несколько уже поколений, ну я уже человек, который довольно давно живёт на этом белом свете, и уже несколько поколений я слышу, вот следующее поколение, вот вырастет следующее поколение этих непоротых людей, и вот они этот мир-то и изменят. И сейчас я это тоже слышу. И вот тогда нам казалось, что поколение наших детей, это вот эти самые люди и есть, которые все изменят в этом мире, и мы просто им должны немножко помочь.

Я какое-то время работала в Доме детского творчества, там у нас был кружок журналистики. Мне вообще как-то всегда было интересно общаться с этим поколением тогдашних подростков. В Томске… в городе, в котором я жила, там возникла такая интересная ситуация, когда практически в каждой школе, если не в каждой, то в каждой второй появлялась газета, появлялись ребята, которым это было интересно, журналистика прямо была на подъеме, считалась очень интересной и престижной профессией. И вокруг этого всего все это и завертелось.

Когда вы почувствовали, что журналистика стала влиять на общество? И когда, по-вашему, это влияние ослабло?

— Горбачёв произнёс слово «перестройка», и всё началось меняться, и у нас у всех было ощущение, как будто в очень тесном и душном помещении открыли форточки, и какой-то свежий воздух хлынул со всех сторон. Вы, как люди более молодые, может быть, не помните, тогда был бум на литературу, на определённую, когда все ходили и читали, белые одежды, еще что-то, какие-то книги, которые для нас были просто каким-то откровением, там, Солженицына, все, что раньше было в подполе, все это стало, как бы, возможно читать и обсуждать, и разговаривать об этом. И вот тогда, мне кажется, это все началось. И мы, конечно, делали, то есть, очень большую ставку на то, что наши дети уже будут жить совсем по-другому. Тут же еще надо сказать, что мы из Томска, да.

Для меня вот эта история с появлением каких-то там олигархов, да, сейчас сомнительная, может быть, вещи буду говорить, но как бы из песни слов не выкинешь, понимаете, то есть это моя жизнь и мой опыт. Очень повезло попасть в программу Федерации интернет-образования, которую Ходорковский спонсировал, да, но не только Ходорковский, а вообще ЮКОС в целом. Вообще весь Томск был в зоне влияния ЮКОСа, и этот город много чего получал. А мы как раз занимались детской журналистикой, выигрывали везде всякие разные конкурсы, привозили кучу дипломов всяких разных, и в какой-то момент я попала в эту программу. И в чем заключалась программа? В том, что талантливых учителей собирали в Москве, кормили, поили, обучали. Преподы, шикарнейшие преподы из Плешки, самых замечательных московских вузов, учили этих учителей компьютерной грамотности. Мы тогда вообще ничего этого не знали, мир был ламповый, дигитальный. Для меня это была нормальная ситуация. То есть человек в России аккумулировал какие-то средства, и теперь эти средства тратит на благо этой же самой страны. То есть для меня эта история была вполне нормальная.

А потом, значит, была ситуация, когда, значит, другой наш олигарх, значит, уже прошло много-много лет, значит, Ходорковский уже нам сказали, все не так просто, значит, мы уже все, значит, ну ладно, хорошо, не так просто. И вдруг, значит, он покупает футбольный клуб, он покупает там «Челси», да? Я такая думаю, ну то есть ты вот здесь, вот в России, значит, заработал эти деньги, да? Аккумулировал их, значит, как-то. Но почему-то не футбольный клуб «Томь», да, ты там покупаешь, где живут эти нефтяники, которые там нефть добывают. Но ты почему-то идешь и тратишь деньги вообще в каком-то совсем другом пространстве. И моя картина мира, она тогда вот как бы начала как-то очень сильно шататься и меняться.

Как вы выражали свою гражданскую позицию в России?

— Тогда это была же вообще история достаточно как бы вегетарианская, понимаете, то есть любой мог выйти как бы на улицу, когда посадили Ходорковского, ну извините, я человек, которого бесплатно выучили компьютерной грамотности, значит, даже если не брать там какие-то политические аспекты, как я могу за этого человека не заступиться. И это было совершенно нормально, понимаете, встать, пойти как бы там на площадь, да, и сказать, что ты не согласен. Вот, точно так же, но уже пожестче было, да, когда закрывали ТВ-2, я уже тогда жила в Болгарии, но я как бы приехала в Томск. И когда эту телекомпанию закрывали, конечно, мы пошли на площадь. Я там встретила прекрасную кучу замечательных людей, преподавателей из факультета журналистики, с которыми мы тоже сотрудничали. Но понимаете, какое дело? Я сейчас даже не могу эти имена и фамилии называть, потому что сейчас каждый, кто такие вещи про каких-то других людей говорит, он этих людей просто подставляет. Я не знаю, как там это выглядит изнутри, а снаружи это выглядит так.

Каким вам вспоминается Томск?

— В первую очередь, это, конечно, энергетика молодости. Вот есть два города. Вот ты приезжаешь в Томск в конце июля, например, и это тихое болото. Помните, как какой-то очередной губернатор, который нам назначил лес, сказал, у вас там, значит, одуванчики на трамвайных путях растут. Ну вот это одуванчики на трамвайных путях, это тихое болото, все, значит, такое очень спокойная, провинциальная, мухи жужжат, да, потом приходит 1 сентября, и все моментально меняется, моментально, эти маршрутки полные, так, голдящие вообще толпой молодых людей, я думаю, что даже вот эта вот ситуация, когда вот эта вот молодежная наша детская журналистика, ну, вот эта вот томская медийная аномалия, да, которая возникла, и в том числе и зацепила вот эту начинающую, да, журналистику, там, студентов журфака и детей, которые участвовали в издании школьных там изданий, она тоже могла только вот на этой почве вырасти.

Я конечно с одной стороны это страшно и бесит, потому что везде эти молодые рожи, значит, бесцеремонные и нахальные, и до новое поколение, которое локтями того-то двигает, а с другой стороны это очень классная энергетика, энергетика вот роста, энергетика жизни. Я думаю, не случайно и что ТВ-2 как бы в этом городе появилась, что это классная вообще питательная среда вообще для всего нового, всего живого. Нигде в стране не было такого внутреннего интернета. А у нас в Томске был. То есть у нас была внешка, и был свой собственный внутренний интернет. То есть это прямо реально, когда тогда говорили сибирские Афины, это было прямо про этот город. Мне очень, конечно, жаль, что сейчас, когда говоришь Томск, вспоминают совсем другие вещи. Вспоминают, что это место, где отравили Навального. Где там гнобили, блин, нашу эту несчастную Ксюшу, девушка, девочка, одуванчик. Я, конечно, понимаю, что у нее там внутри этого одуванчика стальной стержень, но при этом у кого вообще рука поднялась, да?

Почему вы уехали из России?

— Ну, мы уехали 15 лет назад. Мы ездили довольно много, но у нас независимо от каких-то там политической, скажем, ситуации возникло желание еще раз как бы как-то поменять свою жизнь и как-то по-другому увидеть мир, да, потому что понимаете, наступает возраст определенный, когда ты жизнь свою вот вперед видишь как тоннель. И ты вот понимаешь, что сейчас твои дети вырастут, вот они, значит, женятся, значит, нарожают внуков, ты, значит, станешь внуков с бабушкой, потом, значит, ты выйдешь на пенсию, потом еще какое-то время ты побарахтаешься, потом ты помрешь. Ну, даже при том, что, ну, возможно, ты там еще какую-то пользу принесешь, что-то поделаешь, но это вот такая вот узкая дорожка.

Огромный прекрасный мир, да, который, ну, не знаю, хочется тоже посмотреть и увидеть и понять. Наверное, в первую очередь это, вот, потому что… Ну, а во вторую, да, то, что стало уже как бы намного более, ну, не хочется мне произносить слово, токсичная как бы среда, но вот что-то такое как бы начало в воздухе витать, да, и приходить от каких-то людей, да, чего тебе не нравилось, чего ты не хотел. Ну, например, вот взять ту же самую историю с детской журналистикой, да. То есть вот благодаря тому, что мы, значит, этим занимались, это дело раскручивали, вы не знаю, может быть, знаете, что в Томске проходили большие фестивали «Золотой пирот». И во многом благодаря, как бы, может быть, нам, ну не знаю, может быть, это, как сказать-то, я себя тешу этими мыслями, но я думаю, что многие пошли на журфак из-за того, что они варились вот в этой среде детской журналистики. Мы еще делали слет начинающих журналистов «Летающий жираф» зимний, вот сотрудничали плотно с журфаком, вот. И вот они пошли учиться на журналистику, да, вот. И к тому моменту, когда они факультет закончили и вышли с дипломом, ситуация-то уже изменилась очень сильно. Вот, и сама журналистика, которая, значит, расцвела пышным цветом, она начала превращаться в какие-то другие совершенно вещи. Вот, и в этот момент задаешь себе вопрос, да, ты вообще, как бы, имеешь ли право, да, говорить этим детям, что в стране существует журналистика вообще как таковая.

Как вы объясняли своим ученикам, что такое здоровая журналистика?

— Журналистика это то, что делает общественное устройство прозрачным. По большому счёту, это то, благодаря чему невозможны какие-то, скажем, вещи, которые можно там втихушку сделать, да, и никто об этом ничего не узнает. И мы, в общем-то… Старались, чтобы и на местном уровне, на уровне какой-то школьной газеты, дети не просто писали о том, какие успехи, какие там олимпиады, какие-то что-то, а чтобы они шли в проблемы, понимаете, чтобы они находили какие-то проблемы, из которых, как бы, благодаря которым что-то в мире менялось. Менялось и в мире, и менялось и на их уровне, там, скажем, на уровне… там, школы, да, и, в принципе, почему, как бы, эта профессия выглядела героической, почему, как бы, и хотелось детям идти, как бы, потому что это вот, это правда, понимаете, это правда, я несу правду, я расскажу о том, о чем никто, как бы, еще не слышал, и мир изменится к лучшему, и, в общем-то, это, как бы, было главное, и, как бы, эта прозрачность, она же, по сути, и есть какая-то основа, да, там, ну, не знаю, сейчас демократия стала ругательным, к сожалению, словом последнее время, но по сути это же и есть, в общем-то, демократия.

Как изменилось ваше восприятие войны за три года?

— Дело в том, что если вот так вот взять вот эти три года, взять начало и взять вот сегодняшний момент, вот эту всю середину убрать, а взять только эти два момента, то их можно охарактеризовать одними и теми же словами. И слова это такие, как это вообще такое может быть? Что тогда, когда вот это все случилось, было полное вообще ощущение как бы нереальности, что-то просто не может такого быть, и точно так же сейчас, вот сейчас данный критический момент, у меня точно такая же слова, как это вообще такое может быть, вот то, что сейчас происходит. Просто живем, видимо, мы в такое время, когда очень сильная как бы там была турбулентность, да, и получается, что все, что мы там всю жизнь считали там черным и белым, да, там правильным и неправильным, верным и неверным, она все вот в какую-то такую кашу перемешалось.

Сейчас уже очень трудно понять, что вообще есть добро, что есть зло, что миру на пользу, что миру не на пользу. Очень похоже. То, что было три года назад, то, что сейчас похоже. Потому что в середине мы как-то все-таки пытались все устаканиться, найти какую-то опору, как-то к чему-то прийти. А сейчас опять все совершенно непонятно.

Какими для вас были первые дни войны?

— Когда война началась, понятное дело, что уже какое-то напряжение в воздухе, безусловно, ощущалось, но все мы думали и надеялись, и не то чтобы думали и надеялись, а были даже, ну я, по крайней мере, была уверена, что до прямого какого-то военного, как бы, военной ситуации дело не дойдет. А я тогда участвовала в группе, и группа состояла из художников, которые учились продвигаться. У нас были тренеры, которые учили художника продвигаться, как ему выходить на европейские рынки, как ему продвигать свою живопись, свои картины. В группе были художники из Европы. Из Украины, из России. То есть такая смешанная группа. Язык общения, русский язык, но все мы были из разных мест. И эфиры шли по утрам довольно рано. А я вообще как бы сова. И мне по утрам довольно сложно бывает разлепить глаза.

И вот один прекрасный день, утром я выхожу в эфир с этими неразлепленными глазами. И девушка из Харькова говорит, а нас бомбят. А я такая спрашиваю с невыставшимися вот этими глазами, задаю совершенно глупый вопрос. А кто бомбит? А девушка говорит, а вы бомбите. Так для меня вот это все началось. То есть, ну вот, ощущение было, что просто со всей дури дали пинком поддых. У меня все мое детство было построено на том, что война никогда не должна повториться. Все об этом было. Песни об этом были, стихи об этом были, все наши пионерские узорики. Все было про это. Хотят ли русские войны? Спросите, вы утешены. Солнечный круг, небо вокруг это рисунок мальчишки. То есть это до такой степени было впечатано в сознание, что совершенно было невозможно принять мысль о том, что твоя страна напала на другую страну.

Было очень тяжело, и главное, непонятно было, что делать с этим совсем. Ну, понятное дело, что достаточно большое количество людей тогда впало в депрессию, и я тоже впала в депрессию, безусловно, и какое-то время просто в этом во всем барахталась. А потом эта девушка, ну, группа продолжала как бы работать, и все ее очень сильно уговаривали, что нужно уезжать, а она все никак не могла решиться. И потом, значит, она в один прекрасный день написала… не написала, сказала нам, что теперь, что мы решились, то есть с дочкой мы, значит, с Харькова поехали в сторону Европы, и она рассказала, значит, такое, но вот все художники, я, значит, прошу вас сейчас, чтобы вы мысленно визуализировали зеленый коридор, да, и это зеленый коридор держали до тех пор, пока мы не доедем до, она поехала в Австрию, вот, значит, до места, я, значит, напишу, все, пока, мы поехали. И вот тут в этот момент меня как бы прорвало. То есть я села писать картину, которая называется «Молитва в зелёном коридоре». Я рисовала эту картину и ревела. Рисовала и ревела, рисовала и ревела.

В каких антивоенных инициативах вы участвовали и как это повлияло на вас? Тогда же был такой нарратив, я не знаю, вы помните или нет, на русском языке причем в основном писали, что русские должны заткнуться. Просто вы свою страну, простите мой французский, просрали, вы довели ситуацию до того, что летят бомбы и погибают люди, поэтому вы вообще не имеете права ни на какую… ни на какой голос. Ну и, в принципе, на тот момент, наверное, достаточно сильное было чувство вины, и стыда, и ответственности за эту ситуацию. И на самом деле так казалось, что нужно просто стиснуть зубы и молчать. Всю эту свою энергию все-таки в какое-то более полезное русло направить. Но стало немедленно легче. Мне легче. Я не говорю людям легче. Потому что сюда же хлынул поток беженцев достаточно большой. И люди же приезжали из разных ситуаций. То есть кто-то приезжал на хорошей машине с деньгами, а кто-то приезжал же вообще без всего.

Мы делали аукцион с коллегами, то есть с теми, кто наши мысли разделял. Собирали средства для беженцев. Помогали и точечно, когда там приезжали какие-то люди, и продавали свои картины, и деньги направляли на нужды беженцев. То есть такая история позволила просто выдохнуть. То есть это чувство, что тебе дали поддых, и ты дышать не можешь, оно начало уходить именно тогда, когда ты начал чем-то заниматься полезным. Ну и, кстати, болгары тоже очень активно в это все включились. У меня была ситуация, когда соседская бабушка пришла, которой 90 лет. И принесла носочки. То есть она прочитала мои посты, да. Вот. У меня тогда лента вся была как бы заполнена тем, что хелп-хелп, ребята, давайте помогать людям. Люди приехали, у них ничего нет. Ни зубных щеток, ничего. И она принесла носочки, которые она сама, значит, связала. И она вот эти носочки привезла в такую стопочку. Сказала, типа, отвезли туда, где вот им надо. Потому что им холодно.

Через год. То есть вот после всей вот этой вот как бы какой-то деятельности, мы решили, что мы имеем право на высказывание, вот мы сделали выставку, которая называлась «Страстное молчание». Я очень была, как сказать-то, я не скажу, что рада, потому что какой-то рада вообще, какая тут вообще может быть радость, но я как-то выдохнула, и меня вы какое-то облегчение как бы было, потому что на эту выставку пришли русские и пришли украинцы, когда они начали плакать около наших картин и говорить спасибо вам за поддержку, тот момент нас, но от меня лично опустила вот только тогда, потому что я поняла, что ну человеческое в людях пересиливает как бы политическое. Недавно написала как бы у себя тоже в фейсбуке и сильно мне за это как бы от разных людей прилетело по поводу того, что все, что человек делает у дела для себя, это совершенно очевидно, потому что мы помогаем другим людям, потому что мы хотим быть хорошими, понимаете, мы хотим быть хорошими, мы хотим быть вообще людьми. Вот знаете, когда Власов говорил, что все себя спрашивают, кто там инженер ты, или там художник, или писатель, нужно себя спрашивать, не говно ли ты.

Немножко, если, например, какие-то другие вещи брать, отходить там от войны, отходить от этих вещей. Вот мы жили 15 лет как бы в маленькой деревне, дружили там с болгарами, с британцами, все. Там в этой деревне тоже живут дети, да? Эти дети живут в селе, и возможности рисовать у них нет, например, как у городского ребенка. Вот сейчас в Бургасе, ой, я не знаю, прямо 10 мест, куда можно пойти. А у этих нет. Вот мы сделали детскую студию, она у нас называлась «Мусинский Бубалечета». И, значит, рисовали с ними всяких разных козявочек. И вот до сих пор, значит, они все время, когда я приезжаю, говорят, госпожа Оля, когда мы будем рисовать? Ну вот. То есть, где приземлился, там как бы и делай что-нибудь хорошее.

Расскажите о своих бесплатных уроках живописи для украинцев.

— Занятия живописью они человека всегда гармонизируют, вот приводят в какое-то как бы состояние душевного равновесия, об этом мне часто говорят и те, кто приходят ко мне на занятия, вот ну и понятно, что сейчас очень много людей, которые выбиты из этого душевного равновесия, да, вот одно дело, когда ты как бы сам это вот решил, то решили, что вы приедете, будете жить здесь, да, и вот я решила, что я хочу, значит, жить в Болгарии, а кто-то здесь, потому что у него просто дом разрушили, понимаете? То есть, и они с этой реальностью как-то должны жить.

Я когда сюда в Бургас приехала, я открыла студию, и я поняла, что я хочу этим людям как-то немножко помогать. В силу своих сил. Ничего такого огромного и колоссального я сделать сейчас не могу, но прийти и порисовать с ними я могу всегда. Честно говоря, как бы никаких личных историй я обычно и не спрашиваю, потому что я понимаю, что если человеку захочется как бы рассказать, да, он расскажет, вот я пришла на 1 как бы под первый раз, они меня к себе, знаешь, позвали порисовать, я пришла и просто спросила, девчонки, вы откуда, там в основном девушки, и они просто начали говорить, из Бучи, из Бахмута, из Одессы, каждый раз, когда они то вот, и я поняла, что мое-то дело маленькое, то есть мое дело, я не священник и не психотерапевт, я художник, я говорю, все, вот сейчас мы берем кисточки, выглядеть, и вот тут у нас голубенький, вот тут у нас, значит, желтенькие, и мы сейчас с вами начинаем как бы рисовать, вот и мы рисуем три часа, потом иногда бывает такая история, когда уже после занятия, да, когда уже все там разошлись, человека раз и прорвет на какие-то слова, да, и там еще там 30-40 минут мы еще можем после этого разговаривать.

То есть людям надо выговориться, но людям выговориться надо тогда, когда они к этому готовы. Не моё дело их раскручивать на какие-то откровенности, потому что это всё больно. Я вам всё это рассказываю, на самом деле мне это тоже, понимаете, мне, может быть, и надо было это всё рассказать, потому что это всё вот так вот внутри это варится, кипит, остаётся. Когда ты об этом рассказываешь, ты начинаешь испытывать какое-то облегчение. И тут точно такая же история.

Как изменилось ваше восприятие собственной идентичности после начала полномасштабной войны?

— Когда тебя бомбят, когда твои близкие теряют свои дома, теряют привычную жизнь, неизбежность это, я не скажу агрессия, нет, наверное, не агрессия, но это отношение к стране, оно все равно будет опрокидываться на граждан этой страны. И как ни старались девушки быть вежливыми и интеллигентными, все равно, когда говорят проклятые русские, они могут и не мерить на себя. У меня есть достаточно много знакомых, которые начали моментально говорить. Ой, у меня бабушка там еврейка была, да, ой, у меня дедушка, значит, там татарских кровей, то есть как-то отстраиваться, ну, потому что это тяжело, понимаете, это тяжело быть носителем как бы вот этого всего.

Я без шансов, я как бы русская с двух сторон, у меня с одной стороны, значит, уральские староверы, с другой стороны, костромские священники, ну, все, ребят. Более того, я считаю, что, ну, вот мое мнение, что нельзя отстраиваться-то. Понимаете, нельзя. То есть судьбу нужно тащить. Это как в браке. То есть если ты, например, за человека выходишь замуж, да, и лежишь на нем, ты его берешь весь целиком, да. Нельзя взять и сказать, вот я тебе хорошее качество беру, да, вот мне очень нравится, ты там предприимчивый, там, значит, денег много зарабатываешь. А вот то, что ты, значит, там по ночам не спишь или слишком нервный, это, значит, ты, пожалуйста, себе оставь, да. Вот, точно так же и с национальностью, то есть, или ты себя идентифицируешь, да, или ты, ну, то есть, вот я, например, знаю людей, которые там говорят, что все, типа, не хочу, особенно таких много среди тех, кто уехал, да, вот, сказал, все, не хочу ничего общего иметь, значит, с этой страной, с этой национальностью, я, значит, хочу, чтобы все было, потому что я нет.

И извините, я не считаю, что нашему поколению уж какие-то слишком тяжелые там достались испытания, да, безусловно, как бы и стыдно, и противно, и мысли, господи, да как же мы до жизни до такой докатились, да, и мысли, а что я мог сделать и не сделал, они, конечно, все обязательно будут. Вот, но просто мне кажется, что отстраниться полностью от этой истории, это тоже неправильно, это тоже неправильно. Ты же не отказываешься от своей матери в тот момент, когда она тяжело заболела, например. И даже если она выжила из ума, ты от неё не отказываешься, если ты человек.

Что для вас значило быть русской художницей в Болгарии?

— Я когда сюда приехала в Болгарию, начала здесь работать и жить как художник, у меня такая была миссия. Я вообще человек, который хочет, чтобы была какая-то миссия, понимаете? Чтобы было какое-то, блин, вообще смысл существования, а не просто проживание, какое-то как бы просто какое-то существование, да, я себя очень сильно здесь почувствовала как бы носителем, не то чтобы носителем, это очень громко сказано, носителем, но таким проводником, да, вот этого огромного пласта российской культуры, когда ты приезжаешь на и ты понимаешь, что у тебя там за плечами русская литература, там Толстой, Достоевский, когда у тебя там Айвазовский, там Серов и все на свете, ты вот такой, я русский художник, понимаете, и ты с этим идешь, и а болгары они же очень на это на все отзывчивы, понимаете, то есть мы с выставками проехали практически все города Болгарии, выставка наша называлась «Болгарии с любовью», вот мы ездили, значит, возили свои картины и везде, везде, везде абсолютно мы получали уважение, любовь и почет как бы людей, вот это было очень духоподъемно, тогда это называлось Содружество русских художников, то вот, но в этом Содружестве русских художников у нас был человек из Полтавы, второй человек из Бобруйска, третий человек из Алматы, там Оля Рыбакова из Томска, то есть по сути как бы мы, я просто, у меня какое-то лингвистическое неприятие вот этого слова русскоговорящий или русскоязычный, для меня это всегда казалось что-то такое плохо произносимое, вот, и мы в общем-то в слово русский вкладывали по большому счету…

Вот принадлежность к этой самой культуре, проводниками какой мы себя и считали тогда. Всегда было какое-то такое отношение. Я сейчас все это переосмысливаю и понимаю, что это было неправильно совершенно. Понятное дело, что все это наше Содружество немедленно атомизировалось, потому что мы же все разные, все из разных мест. То, что нас объединяло, оно перестало быть.

Как вы объясняете массовую поддержку войны в России?

— Но если говорить о людях, я не могу сказать про 100%. Все вот эти цифры, которые там называются, сколько там процентов, значит, не поддерживает войну, мы этого сейчас точно не узнаем. Сейчас мы этого точно не узнаем. Но то, что там есть массовый психоз, это совершенно очевидно. Это же не первое общество, которое с ума сошло и заболело. То есть, когда правители апеллируют к худшему в нации, худшим качествам, когда они как бы поднимают эту всю пену до, делают ее актуальной, любое общество может сойти с ума, это очень большая опасность, это очень большая опасность, и чем больше как бы людей это поймут, что есть человеческий уровень и через человеческое это в себе не надо никогда вообще переступать, потому что по большому счету я понимаю, что мы живем на сломе, да, но этот слом он внутри каждого человека, на самом деле вот ровно по душе вот это вот линия проходит, да, тут добро и тут зло, основная эта борьба, да, ну простите мне мои как бы взгляды такие, может быть, они религиозные, лёгкой религиозная, да, но бог и дьявол борется внутри человека в его душе.

Когда как бы апеллируют к лучшему в обществе, да, общество развивается и несет какое-то добро и развитие и как бы нормальные ценности, да, когда апеллируют, ну что, это какие-то простые очень вещи, да, что наши дети должны там учиться справедливости, вот меня учили бабушку через дорогу переводить, да, я была пионер там, я понимаю, что какие-то и другие тоже вещи существовали, да, но вот это было, там, правильное воспитание, правильные какие-то… нормы. Ну хорошо, не было уже там заповедей христовых, но был там кодекс строителя коммунизма. Законы пионеров Советского Союза. А когда начинают апеллировать к худшему, когда начинают говорить, вот мы такие, они такие, хуже нас по таким-то причинам. И когда все это происходит в огромных масштабах, когда в это вкладывается достаточно много средств, то… знаете, я когда занималась детской журналистикой, педагогикой тоже немножко, у нас тогда такая фраза ходила, что если ты берешь огурец и кладешь его в соленый раствор, хочет огурец или не хочет, он становится соленым. Понимаете? Совершенно то же самое.

То есть вот эта соленая среда, которая была создана. Я когда последний раз была в России, ну вот из каждого утюга, куда бы ты ни пришел. У меня были знакомые, которые говорили, ой, да там телевизор что-то говорит с утра до вечера, я его и вообще не слушаю, да, особенно вот люди пожилого возраста, у которых кроме телевизора мало вообще с кем пообщаться там можно. Но это все падает на подкорку, ты приходишь в парикмахерскую, вот этот вот ящик висит как бы и говорит, да, говорит, говорит, говорит, говорит, все одно и то же. Вот, потом нужно понимать, что, ну вот нам с вами повезло, что мы увидели картинку снаружи. Потому что внутри совсем другая картинка. Внутри та картинка, которая предъявляется там, это совсем другая картинка. Понимаете? Абсолютно.

Потом очень как бы удачно и талантливо было ткнуто в старшее поколение в травму войны. Потому что поколение наших родителей, это дети войны. Они все травмированы. Понимаете, для них мальчики в окопах, это те мальчики, которые вот из тех времен мальчики, они почему эти сети вяжут, почему они там носочки эти теплые сыр и то, что это все из их детства, понимаете, то есть вот это вот просто связали вот эти две истории, очень, очень талантливая сказала, но талантлива со знаком минус, никакой высокомерия, упаси меня господь, по отношению к этим людям, вот мне повезло как бы увидеть картинку с этой стороны и не повезло как бы увидеть эту картинку изнутри, понимаете, вот это общество больно, но мы что с вами, как мы относимся к больным людям? Мы их запинываем подальше от себя и говорим, фу, значит, его язвы там воняют, да? Или мы им сочувствуем и понимаем, что это все тоже очень тяжело.

Почему для эмиграции выбрали Болгарию? И как прошла ваша адаптация?

— Мы ездили, ездили, были мы в Чехии, были мы в Италии, ездили мы в Таиланд, то есть выбирали место, куда нам приземлиться. Но вы наверное понимаете, то есть о чем эта история. Это история, когда все родовые социальные задачи в принципе уже решены, когда дети твои выросли, вот когда как бы какие-то задачи жизненные, которые ты перед собой ставил, ты уже тоже выполнил, вот и хочется чего-то нового и интересного. И мы ездили многое и искали место. И причем даже интересно, что мы, может быть, даже не только Болгарию выбрали, а мы выбрали вот этот вот регион.

Мы же в Болгарию приехали с двумя рюкзаками, сели на автобус и поехали вот так по всей Болгарии. Значит, первый был Бургас. Обожаю Бургас. Это первый глоток воздуха в аэропорту, да, этот болгарский воздух. И первый город. Потом мы поехали в Варну, из Варны мы поехали в Балчик, с Балчиком мы поехали в Старую Загору, из Старой Загоры мы поехали в Велико Тырново. В Велико Тырново там есть такая смотровая площадка в районе Царевица. Муж мой остановился, поставил чемодан, сказал, здесь хочу жить. Адаптация моя в эмиграции произошла следующим образом. То есть мы, значит, купили дом в центре Болгарии, в селе далеко от побережья. Значит, пришли и встали посреди этого сада, то есть сибирские люди. То есть я первый раз в жизни вижу, как вообще растет там виноград, мне говорят, там вот на этом дереве растут абрикосы. Я, значит, немножко такая в шоке. Тут, значит, открываются ворота, заходит человек и говорит, я ваш сосед, меня зовут Костя Моновский, мне 82 года, у вас неправильно подрезан виноград, тащи лестницу. Все, началась адаптация.

Нам, наверное, очень сильно повезло, что мы, во-первых, попали в это село и в это место, потому что село уникальное. У нас в селе, извините, римский каптаж. То есть место, откуда римляне 22 километра к ведуко провели до своего города, Никополис от Истру, от Мусины. Но даже безотносительно этого… То есть оно просто какое-то удивительное место. Знаете, бывают такие места, которые отличаются от всех остальных мест. Вот это наша Мусина. Нас прекрасно встретили соседи. Мы не проходили стадию принятия. Нам чего было принимать, когда мы сами решили уехать и попробовать начать какую-то новую жизнь. Мы наоборот на всё смотрели вот такими вот раскрытыми глазами. Говорили, ух ты, ух ты, ой, как здорово, ой, как замечательно.

Чего вы боитесь?

— Что пострадают мои близкие, конечно, боюсь. У меня восприятие мира, оно какое-то, как вам сказать, энергетическое. Я думаю, что все процессы и жизнь человеческая, это по большому счёту энергия, то есть как бы воплощённая в какие-то действия или процессы. И в принципе я вижу, что у мира есть определённая накопленная агрессия, определённое количество негативной энергии, которая должна выплеснуться и исчерпаться. То есть человечество, ну понимаете, после Второй мировой войны был такой период, когда люди сидели на развалинах. Откуда вот это взялось? Наш прям полный стопроцентный пацифизм. Я бабушку свою вспоминаю. Она на все вообще абсолютно проблемы семьи или государства отвечала всегда одной фразой. Только бы не было войны. Причем это в семье уже как анекдот просто звучало. Кто-нибудь из тетушек моих поссорился с мужем. Она говорит, ничего, лишь бы не было войны. Вот это постоянный ее лейтмотив. Потому что люди такое пережили, они через такое прошли, что они сказали, все, никогда больше, никогда и ни за что этого больше не будет.

Сейчас, мне кажется, мы тоже должны, не то чтобы мы должны, мы, конечно, никому ничего не должны, но вот эта энергия должна исчерпаться. Человек должен ужаснуться вообще тому, что с ним произошло. Я думаю, что еще… Какое-то количество неожиданностей нас ждет. С другой стороны, я не скажу, что это какой-то позитивный результат. Да нет, конечно. Но просто, понимаете, этот слом, который сейчас происходит, он ведь заставляет человека всю свою жизнь, все свои взгляды, все свои позиции пересмотреть, если он хоть немножко подвижный. Понимаете, если у него хотя бы чуть-чуть подвижная психика, он не может сидеть в этих своих установках до сих пор, потому что мир меняется так быстро и таким как бы невозможно, вот представьте, еще даже год назад нам вот сказали, что будет вот такая ситуация, как сейчас, до выскажу, что даже что, но когда, например, нас призывают пересмотреть взгляд на то, кто в этой войне агрессор, кто в этой войне как бы жертва, да, когда вот какие такие вот вещи начинают как бы появляться в, ребята, ну ребята, я не знаю, я когда была ребенком, до меня брат был старший.

Вот, естественно, там девочка и мальчик в одной комнате, у нас время от времени с ним происходили битвы. Мама моя, мама у меня учитель, то есть мы с ним росли не как два лопуха, а были подвержены как бы воспитательным процессам. И мама, значит, приходила и всегда задавала один и тот же вопрос. Кто первый ударил? И можно было вообще хоть заораться. Да она меня довела, да она там, значит, вообще, да вот она там то, или да он, значит, там первый начал. Нет, ребята, давайте, кто первым распустил руки? Кто первым ударил? Все. Ну, очевидно же все. Очевидно. И вот из этого какого-то перелома, из этого какого-то, как бы, вот этой турбулентности должно, должно, должно что-то вот это, какие-то новые истины выколупаться. Мы снова должны сесть на развалины и сказать, господи, что мы натворили. Прости нас, пожалуйста, больше никогда. Никогда. Вот я стану бабушкой, я буду на 90 лет, и каждый раз, когда в семье будут какие-то что-то, я хочу говорить, только бы не было войны. Вот. Только бы ее не было, я хочу дожить до такого момента, когда это станет невозможно вообще.